# Песнь северного ветра

Тальберг Елена

У неё нет имени, но есть дом. Она живет там одна.Но это не ее выбор. Так заведено:

Спасибо, что скачали книгу на caйте https://nouname.ru/

Мужу и сыну.

## Пролог

Горы были так высоки, что даже короли-драконы, когда приходил их срок, летели не к этому древнему хребту, взбороздившему скупые южные степи, а к далёкому северному морю. Туда, во влажный, седой простор, где под крылом сверкают льды, и черные точки тюленей скользят к полынье, почуяв гибельный жар…

Как давно драконы не кружили над королевством!.. Ни молодой король Грэхем, ни его отец, ни дед не смогли расправить крылья, угасла, умолкла драконья кровь… До этой зимы земли наши и не вспоминали, как темна тень от могучих крыльев, как гаснет солнце на миг, когда дракон летит над тобой!..

Старик магистр отошел от окна, глаза его слезились, грозные пики резали небо вершинами и застилали мир. Чёрный Дом, его последнее прибежище, стоял в долине у их подножия. Дом, построенный на заре королевства, когда первый король-дракон был юн и бесстрашен и глубоким огнём мерцал камень в его ладони. Камень, в который заключил дракон всю свою силу и суть, а сам стал человеком...

Почему он стал им? Отчего шагнул на землю, сложив крылья? Летописи молчали. А вот сказки… Старые сказки струнными голосами заплечных арф пели о том, что когда-то крылатые и бескрылые жили вместе, на одном берегу, под ласковым южным солнцем. Под треск поленьев в очаге барды-бродяги рассказывали, как прежде драконы бороздили морские просторы, а люди возделывали щедрое побережье. И были среди них такие умельцы и мудрецы, которым ветер, вода, огонь и сама земля повиновались. И однажды та, кому все четыре стихии были подвластны, вышла в лунную ночь на берег и спела песню о том, как звенит песок под её босыми ногами, как полнится воздух первым теплом и ароматами цветущих глициний, как море шепчет, внимая, как сам жар земной, утихает под её рукой. Но услышал ту дерзкую песнь дракон и упал камнем в тихо рокочущие волны, и вода взыграла от его огня и гнева. Девушка-ведьма закричала от боли – кипящее море обожгло её – но не отступила, лишь продолжила петь, превозмогая боль, и идти – шаг за шагом – в набегающие волны. Они становились всё тише, остывали, возвращая огонь небесам... Она шла и пела. Вода исцелила её ожоги, и, послушная её слову, усмирила драконий гнев. Из моря к ней вышел не дракон, а человек, с тёмным агатовым взглядом, и чёрным камнем в руке... Но его, сложившего крылья ради прекрасной ведуньи, отвергли крылатые родичи. Драконы прогнали людское племя с южных берегов – гордые безжалостные небесные твари не стерпели, что кто-то превзошёл их силой. Люди перешли неприступные горы и стали жить в долинах, скрытыми за их вершинами.

Так раньше пели в тавернах. Старик улыбнулся, вспоминая. А теперь и эти песни-сказки забыты. Всё забыли, да. Долгие годы хранили стены этого замка древний кристалл, принесённый в ладони первым королём. А сила, заключенная в нём, хранила королевство. Но когда спустя века нашли драконий камень, не совладали, не сладили с этой силой… Пытались разгадать его тайну, но в своём ненасытном любопытстве лишь расщепили его. Осколки глубоко ранили сердца носивших его орденосцев. Они сделали их зоркими. Они сделали их властными. Жадными. До всего, что дарит силу. Эта жажда сгубила их.

Магистр покачал головой, усаживаясь в кресло, и осторожно подобрал орденскую мантию.

Сгубила, сгубила их… И лишила королей крыльев. Король Эрехард II не смог полететь на север, как все до него в свой последний час. Он не приручил огонь, не сумел вырваться из кольца костров, зажженных на сердце-острове… Казалось, всё изменилось безвозвратно, ушла сила из королевского рода, угас дар и в сердцах других людей – страх орденского суда погасил его, обессилил руки и голоса тех, кого ветер, вода, огонь и земля слышали. Рассказывали, правда, что живёт еще на севере та, кто всеми стихиями повелевает, та-кто-знает… Нынче ищет её магистр Дан, послал он в леса Охотника, что арканом прежде таких, как она, ловил, хотя ордену никогда не служил. Послал потому, что драконьи крылья вновь реют над полями. И несут они нынче смерть и боль. Смерть и боль. Ранен юный Грэхем-король, а чёрное чудище заняло Лёгкий Дом.

## Глава 1. Весть

Солнце догорало на закате, когда пришла весть – упала соколиным криком и в шепоте ветвей отозвалась: «Он идёт. Он идёт за тобой. Охотник идёт».

Ведьма набросила капюшон, обрывая разом и птичьи крики, и сосновый гул в вышине. Озноб пробежал ленточкой по спине, она поглубже засунула руки в рукава и шагнула с крыльца.

Только на дорожке, ведущей между сосен к дюнам, позволила себе выдохнуть и вдохнуть – глубоко, так чтобы воздух обжёг холодом гортань. «Охотник идёт. Охотник, – она с усилием провела ладонью по онемевшим губам и торопливо спрятала руку обратно. – Тот, кто ловил людей, владеющих даром. Неужели он еще продолжает свою охоту? Но ни он сам, ни орденосцы сюда никогда не приходили! Здесь и в посёлке мы были свободны. Свободны от страха. И от суда. И от петли… Кто-то послал его ко мне. Но для чего?!»

Ноги сами несли ее к морю – быстрей, быстрей – и, хотя помнила каждый корень, тянущийся через дорожку, но всё равно ни раз споткнулась. В дюны вышла с стучащим сердцем и колкой влагой в уголках глаз – слёзы набежали из-за ветра, пробравшегося даже под меховую оторочку капюшона. Светлый песок, присыпанный снежной крошкой, темные в подступивших сумерках пучки трав и море – жадно лижущее кромку берега. Тающее пеной. Рокочущее внутри ракушки и внутри сердца. Хранящее все ответы. Но сейчас оно промолчало!.. Весть ей принесли птицы. Внезапную. Оглушающую страхом. «Он идёт через лес ко мне, – ведьма прикрыла глаза. – Он, наверно, уже перешёл границу – там незримые колокольчики висят, вот лес и вторит птичьим крикам. Значит, он скоро будет здесь».

Ведьма зло стёрла слезы с щеки, бросила взгляд на море.

«Подойти?.. Спросить? Узнать, где он сейчас вязнет в снегу? Но цена у воды высока… И ведь надо еще суметь услышать свой ответ в сотне голосов, звучащих в волнах. Память воды – что бездна. Устоишь ли ты, не ускользнёшь глубину?..»

Она постояла на берегу, слушая мерный рокот волн, не пытаясь ничего услышать в нём. Сердце билось не так мерно. Там внутри теперь поселился страх и… нетерпение. Жажда узнать, поскорей узнать, зачем Охотник идет сюда. Ведьма резко повернулась и пошла по дорожке обратно в дом. Вода даст ответ – придёт срок. Но сейчас она спросит у пламени.

Дома с порога она сразу шагнула к столу. Сбросила капюшон, отвела влажные волосы от лица. Подула на застывшие пальцы. Подвинула к себе оплывшую, но еще крепкую свечу в плошке. Глаза ее сузились, раскрасневшиеся после мороза губы улыбались. От уголька в печи засветила лучину, от лучины – свечу. Тихонько опустилась на табурет, ладони плотно прижала к столу. Дыхание ее тронуло пламя, ресницы дрогнули, гася искорки в глазах.

...Огонь обуглил каменную кладку ступеней. Сожрал деревянные перекрытия, расплавил литые решетки дверей. Летняя резиденция короля. Лёгкий Дом. Светлый, стрельчатый, построенный для балов и свиданий. Драконий огонь станцевал в его залах, спалив всё дотла. Чёрное чудище распласталось в долине у подножия замка, а чёрный конь унёс поникшего седока.

Пламя погасло. Дракон! Ох…Она прижала ладони к щекам. Спросила об Охотнике, а ответ!.. Откуда в королевстве появился дракон? Последний из королей взлетел в небо сотню лет назад и улетел на север, как и все до него. И ни один из них не вернулся… Нет, чёрный дракон, увиденный в пламени, не прежний король. Нет, он… Что если… Если он прилетел из-за гор. Из той страны, в которую мама никогда не верила: «Это же только сказки, дочка. За горами ничего нет. И нет других драконов, кроме наших королей».

Но разве пламя солжёт? Дракон прилетел и спалил старый королевский замок. А кто-то, безумный и смелый, проиграл ему бой и спасся бегством на верном коне. И кто-то послал Охотника ко мне.

Ведьма мяла в руках воск оплавившейся свечи. Такой мягкий, податливый, примет любую форму – и легко потеряет её под властью огня. Сможешь ли ты так?.. Как далеко ты сможешь зайти, разыскивая ответы?

Охотник, дракон, раненый рыцарь. Птичьи крики, летящие по ветру, ноющие обожженные пальцы. У всего есть цена. У вопроса и у ответа. Здесь на краю мира, где ветра поют в вышине и волны играют у ног, кажется, что тебе подвластно все – только руку протяни. Но там за лесом творятся события, о которых ты знать не знаешь. Отголоски их прилетают слишком поздно!

Она припечатала восковую лепешку к столу. Обвела взглядом дом, в котором провела восемнадцать лет – год за годом. Лишь она и мама. И Морис, приходивший на лодке – сначала редко, а потом всё чаще. Мама встречала его в бухточке неподалеку. Он передавал посылки, привозил товары из посёлка. А однажды он пришёл и сюда. Смущенно переступил порог, присел на лавку, чуть прищурившись, всматривался, мял шапку в руках. Здесь всегда было темно, слишком маленькое окно не впускало солнечный свет, но хорошо берегло тепло в холода. Настоящее ведьмино логово – тёмное, наполненное ароматами и шелестом трав. Дома пахло лесом, пахло летом, даже когда вьюга пела песню за стеной…

Ничего не поменялось за прошедшие года. Печь в полкомнаты, лавки вдоль стен, отделённый занавеской закуток в углу – её постель. Книги на полках, стол у окна, утварь – деревянная, медная, глиняная. Ведьмин Дом. Так звалось это место испокон веков. Из поколения в поколение жили тут ведьма и её дочь. Потом старая ведьма уходила в ночь, а её преемница забывала свое имя и становилась ведьмой. Безымянной. Той-кто-знает.

Все в поселке знали это так же твердо, как и время отлива. И мама знала. Но она не была старой, когда ушла. Морщины только-только прочертили легкие линии у глаз, на лбу и от носа к углам рта... Она ушла не в ночь, нет.

Морис увез её в посёлок.

Но я все равно осталась одна. Без мамы и без имени. Осталась, чтобы быть той-кто-знает. Но знаю ли я?.. Что я знаю? Мама так часто молчала в ответ на вопросы, или сердито дергала головой в сторону двери, за которой шумело море – иди спроси! Тебя оно слышит, мне – никогда не отвечало!..

Да, мама, я спрашивала его еще ребенком. Бросала камешки, а оно шуршало в ответ, и я узнавала, приплывёт ли Морис на своей пузатой лодке. Я даже знала, что он везёт в лукошке, тщательно прикрытом холстиной от волн. И бежала со всех ног к тебе, радостно крича. Или молчала, боясь оборвать твою надежду – ведь волны шепнули, что никого не принесут на своих спинах ни сегодня, ни завтра, что он ушел далеко, совсем в другую сторону плывет нынче старый баркас… А потом ты поняла, кто приносит мне вести, и запретила касаться воды: «Там такая глубина! Пучина! Не смей, тебе еще рано говорить с водой напрямую. Тебя унесёт волной, дочка. На самое дно утащит. Знаешь, как стылы эти воды? Как пьют они жизнь и тепло!.. Нет, окрепни сперва. Стань как этот камешек – гладкой и круглой внутри, чтобы волна омыла тебя и отпустила…»

Стала ли я такой? Едва ли. Внутри колко и звонко... А теперь еще и тревожно.

Лепешка застыла белесым пятном на столе. Она чертила узоры ногтем, воск крошился. Свеча потрескивала, догорая. Зимний день чуть удлинился, но и ему пришёл конец. Вечер. Время жечь свечи, прясть, низать бусины, штопать, рассказывать сказки… Мамино время, не моё. Ни прясть, ни штопать я не выучилась толком. Только пальцы колола, забываясь под рассказы о том, что было… Одна сказка моей любимой была. Ведьма прикрыла глаза.

«Жил дракон в вышине, парил высоко, разил безжалостно. Однажды позвала его ведьма песней, и обернулся он человеком, променял крылья на земные дороги. По своей воле ставил он небесных братьев, да только они не простили ему предательства, как и не простили ведьме её силы. Была она дивно хороша, высока и черноволоса, с глазами как звёзды… Говорила с огнём и водой, ветром и землёй, видела зорче всех, но и платила сполна за свою силу. Такой силе нужно одиночество, дитя моё. Знать больше, видеть дальше, быть в силах остановить пожар, повернуть русло в нужную сторону, найти руду, золотую и медную, поднять самоцветы из земли… В стужу на перевалах вьюгу успокоить и тем самым смерть отвести. Она многое могла. И чем больше она могла дать, тем больше у неё хотели взять. Поэтому она и ушла на север. Оставила своего короля-дракона. Но сначала она его предала…»

«Почему предала, мама?»

«Не знаю. Мне моя мама рассказывала, но и она не знала. Только этот кусочек она в лунной книге прочла. Я так же спрашивала и сердилась, как и ты».

«Кто же знает всю сказку?»

Мама на мгновение замирала с ниткой в руке:

«Может, море знает. Но не знаю, скажет ли тебе… А, может, сама прочтёшь. – тряхнула головой. – Нет, рано! Еще рано тебе лунную книгу давать. Подождём. Это ж всего лишь сказка, дочка. Одна из многих. Давай я тебе про птичью королеву расскажу…»

Про птичью королеву сказка была хороша, но мне нужна была та, что про ведьму и короля. Ведь она про ведьму была! Такую же, как и мы. Позже я пыталась у моря узнать – столько раз! Молчало. Завтра снова схожу. Ох, много вопросов!.. А спросить – страшно. Что ж, ведьма с королём, пожалуй, подождут.

Ведьма поднялась. Надо было подтопить печь. Запарить кашу на утро. А потом… Она бросила взгляд на недоделанную работу. Морис привез ей полный лоток глины осенью. И всю зиму она лепила. Плоские блюдца, чашки, совсем крошечные украшения – в виде листков и цветов. Надо было все их расписать и весной отвезти в поселок к гончару Мереду, чтобы он обжег их в печи. Её зимняя забава. Ведь ни шить, ни прясть, ни с травами возиться она так и не полюбила. Прохладная влажная глина завораживала, казалось, она пела под рукой, но потом, сухая и шершавая, оглушала молчанием. Это дело похоже тоже не стало моим. Вздохнув, она накрыла разложенные на краю стола фигурки холстиной.

Домашние дела делала машинально, руки помнили всё сами. Даже в полутьме находили нужную вещь – будь то горшок или ухват. Мысленно она была уже в завтрашнем дне. Не терпелось снова вернуться на берег.

Он встретил яростью и солью – и в воздухе, и на лице. Редкие крики чаек прорывались сквозь шум воды. Она смотрела на волны, подбегающие к ногам всё ближе и ближе, вот, тронули замшу сапог, вот, заставили шагнуть назад. Гладкие камешки легко легли в ладонь. Идти, считать волны, гадать – спросить у камня или у воды?

У ветра?

Он сорвал капюшон и наполнил уши криками: «Жди, жди! Придёт за тобой!»

С досадой швырнула камни, волна, словно смеясь, схватила за подол…

Ведьма отступила. Две вести было у нее. Охотник идёт. И дракон прилетел. Один из тех, о ком только в сказках поётся. Крылатое, древнее, беспечное племя. Вот в маминой сказке тоже был дракон… И стал он человеком. Ведьма его позвала. Кто же такой этот дракон?

Ведьма наклонилась и вновь подняла камешек, облизанный пенной волной.

«Эрехард звали его».

Ветер полоснул холодом, но она сжала кулак и поднесла его к губам.

«А ее звали Эдайна».

Ведьма отняла камень от губ.

Эрехард и Эдайна, первые король и королева. Их имена были на слуху даже сквозь сотни лет, даже здесь на свободном севере помнили их!.. Но я спросила про дракона и ведьму из сказки! Значит, та сказка все же правда? И королева ведьмой была?.. Она жила на этом берегу!.. Зачем земля дала мне их имена? Их история – исток всему?.. Узнать бы ее до конца! Но для этого надо лунную книгу читать, а я не могу, не могу, не дается она мне! До сих пор! Хотя мама с такой надеждой перед уходом ее мне в руки вложила: «Может, хоть ты... Я ведь ни строчки не увидела. Ни разу».

Ведьма нахмурилась, спрятала озябшую руку в рукав и медленно пошла к дюнам. Камешек всё еще холодил ладонь. Я получила ответы. Да не те, за которыми шла. Она усмехнулась. А, может, они самые нужные? Вряд ли даже вода поведает мне, откуда прилетел дракон и зачем Охотник идёт. Это я и у него самого смогу спросить. Когда придёт.

Она взобралась на песчаный холм и выпрямилась. Он скоро будет здесь. Хорошо, что мама ушла. Хорошо, что Морис с ней. Она не узнает, каково это – быть пойманной. Хотя, говорят, его петля милосердней орденского суда. Жесткая улыбка скривила губы. Орден Камня. В посёлке живут те, кто бежал от его суда. Они рассказывали, что орденосцы всегда едут по трое, или вшестером. На них серые шерстяные плащи с капюшонами, серые дублеты и стальные поручи. Серебряная пряжка у ворота… Рядовые были выучены ловить. Судить мог только магистр – тот, у кого был камень. Он ехал седьмым. И если тебе повстречалось семеро, то беги, ибо суд будет скорым, не довезут до площади в столице, где от короля еще была возможна милость, но от ордена – никогда. Камень забирал всё. Орденосцы расползлись по королевству, и те, кто встречался с ними, уже никогда не были прежними – они становились пустыми… Охотник не забирал дар себе, только связывал…

Она повела плечами, пытаясь согреться и стряхнуть липкое ощущение страха. Ей нечего бояться! Уже много лет как орден был распущен. Почти. Существовал, но не действовал. Да только нынешний король зачем-то набрал новых орденосцев. Впрочем, в посёлке говорят, что это не он. Он слишком молод, за него правит брат. Брат-бастард. Новый магистр проклятого ордена!

Она резко отвернулась и пошла к соснам, за которыми пряталась тропинка. Если она дочь этого берега, та-кто-знает, ведьма из Ведьминого Дома, то она встретит Охотника. Кто бы его не послал за ней. А потом узнает, откуда прилетел дракон и зачем.

## Глава 2. Ведьмин Дом

На следующий день ветер утих. Облака затянули небо недвижимой пеленой, но к закату уползли за край, и солнце щедро золотило берег. Тени от сосен лежали чёрные и длинные. Перешагивая через них, она спустилась к морю. Волны молчали, камни тоже, ни одна птица не уронила ей перо на плечо, у огня она и сама бы едва ли решилась спросить ещё раз – обожжённые пальцы разнылись. Прежде такого не случалось. Но и дракон прежде не являлся ей в пламени. Столько всего за пару дней! Нет, сегодня она будет слушать только себя.

Ведьма присела на камень и пересыпала песок из ладони в ладонь. Он смерзся комками, и она дробила их пальцами, легонько сжимая. Старенькие перчатки с обрезанными пальцами совсем обтрепались по краям. Юбка тоже. Вон сколько сосновых соринок несёт подол. Надо бы подрубить заново, но её руки плохо управлялись с иглой. Песок сыпался из ладони в ладонь. Шуршал. От посёлка сюда через лес идти. Там и дороги-то нет. Тропа. От дерева к дереву. Между соснами. По краю оврага и через него. С мамой ходили летом. А обратно Морис вез на лодке. Сейчас там всё переметено, до самых плеч снегом засыпано…

«Но он пройдёт», – ей песчинка шепнула.

Ведьма песок горкой у ног ссыпала. Руки отряхнула.

«Пусть подольше ходит!»

Она вернулась домой. Почти весь уют ушел вместе с мамой. Тканые коврики, занавески, шитое из лоскутов покрывало она забрала с собой. Но большинство трав осталось – свисали с потолочных балок, и старая мебель, с затершимися углами стояла там же, где всегда, книги в прошитых кожаных обложках толкались на полке. Сплошные стопки рецептов отваров и мазей да сборники трав. И дневники. С рассыпающимися страницами. Чужая жизнь. Ее писали отдельно. А вот общие тайны доверяли лунной книге. Книге, что потом сама выбирает, кому доверить и что. Поэтому мама и не смогла продолжение сказки узнать, а вместе с ней и я… Ах, если б Эдайна поделилась своей тайной не только с книгой! То, быть может…

Нет. Ведьма стянула отсыревшие перчатки и комком бросила их на скамью у входа. Не может ничего быть, кроме того, что уже есть. Охотник идёт ко мне. Его послали за чем-то важным… И срочным. Через зимний лес. Древний лес. Мой лес. Если он сумеет отыскать дорогу, я приму его. В груди остро тревожно кольнуло. Ведьма торопливо шагнула от порога, стянула шаль, расстегнула жилетку. Заглянула в печку, всплеснула руками – опять чуть не выстудила дом! Огонь едва теплился. Подбросила дров и подскочила к столу, ломтем вымакала остывшую похлёбку. Спешила в круговерти домашних дел сбыть свою тревогу.

Она заварила чай с можжевеловыми ветками. Она замесила тесто – вода, молотые орехи, мёд – липкая, вязкая данность, которую ты меняешь, то подсыпая горстку муки, то добавляя жидкий сироп… Поставила ближе к печке. Но все привычные действия не вернули ей уверенности. Чтобы обрести её, нужно было другое. Ибо и день был другим. Ей казалось, что изменилось само время. Его ход. Словно огромное колесо перемололо, стерло наконец в труху щепку, попавшую между зубцами, и снова начало движение. И, пока ее руки сметают крошки со стола и оттирают масляные пятна, где-то набирают оборот события, о которых она знать не знает, но их отголоски уже накрывают волнами край мира, тревожат Ведьмин Дом и птиц, несущих вести, и даже море, что молчало сегодня…

Ведьма сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела, как медленно оплывает воск с свечи. Дома снова стало тепло. За заслонкой потрескивали дрова, пирог остывал на столе. Мыш тихонько скребся в подполе. Где-то в вышине снова выл ветер и гасил звёзды облаками. Обычно они с мамой коротали вечера за работой – трепали шерсть, а потом мама пряла. Или перебирали травы, обновляя списки. Мама говорила, что сейчас не те времена, что ничто не отзовётся уже – ни камень, ни вода, ни былинка. Что всё, что мы можем, это знать, что «душица от кашля хороша, а крапива кровь останавливает». Это и любой девчонке лесной известно! Она угрюмо косилась, ей не давались эти знания – лес оставался ворохом листвы и трав, одинаковых, непонятных, ненужных. Она путала ольху и осину, а десятки других даже не пыталась запомнить – здесь они не растут. Здесь – можжевельник, сосны и ели. Она любовалась оттенком мха на коре. И слушала, как он растёт, напитываясь влагой. Она знала, что любая былинка, откроется ей, стоит лишь позвать. Для этого нужно было рукой провести, чувствуя гладкую или шершавую, плотную или тонкую, колючую или бархатистую, пахнущую дождём или свежестью поверхность листа. А названия, что упорно зубрила под диктовку матери – совсем не держались в голове.

Но сейчас она готова была бы слушать их вновь, лишь бы не быть одной в этот вечер! Слишком громко стали звучать голоса тех, кто знал и помнил больше нее. Ветер загудел, обвивая трубу на крыше, и принялся напевать другую песню – колыбельную. Спи, ведьма, не тревожься. Я побуду с тобой. Я усмирю их – забудь, что шептали волны, чем пламя дразнило, о чем птицы кричали…

Чуть трещали угли в печи, рассыпаясь искрами, огонек свечи вытянулся и лёг плашмя от сквозняка.

…Чёрная тень под чёрными плотными облаками пронеслась над лесом, заложила круг в вышине и вернулась к замку – две башни у него рухнули, а одна стоит… Тот, кто не спит, тот знает. А кто спит, лишь узнать желает. Тот, кто пойдёт – найдёт… Тот, кто рискнёт – не обязательно всё потеряет. Слышишь, ведьма?

Пламя свечи взвилось и погасло. Ведьма, вздрогнув, проснулась. Она лежала на боку, тесно прижимая руки к груди. Сердце билось о рёбра. А над крышей больше не пел свою песню ветер.

***

Ночь сменится днем, потом день переплавится в ночь, и вновь – будет катиться солнце-клубок через все небо и за море. Сколько дней еще ждать мне?

Ведьма стряхнула крошки с ладони на снег. Солнце светило щедро сегодня, и наметенный у стены сугроб схватился ледяным кружевом. Она стояла на крыльце, радуясь этому внезапному теплу. Скоро, уже скоро капли с крыши будут падать тяжело и звонко на каменные плиты у порога и под окном. Ведьма вдруг поняла, что впервые может не услышать эту капель. Не увидеть, как взойдут примулы у тропинки… Каждую весну она ждала этих простых перемен, и ожидание неизменно оправдывалось. А теперь вдруг захотелось иного – сойти с крыльца и идти, идти, не оборачиваясь. Оставить дом. И встретить весну на другом берегу, в другом лесу, узнать, как встречают ее за крепостными стенами, в городе, там, где нет ни травы, ни цветов, но солнце, наверняка, точно так же греет щеки и топит снег на карнизах, превращая его в ледяную бахрому.

Она помнила свое пытливое, чисто детское любопытство: каков мир за пределами их лесного дома? Что там за морем? Какие дороги откроются, если пройти через лес? И это были единственные вопросы, которые её мать не оставляла без ответа. Она отставляла плошку с перетёртыми кореньями или опускала руки на колени, оставляя станок, с натянутыми нитями и заправленным челноком, ждать. И, прикрыв глаза, рассказывала. О том, что если идти долго-долго, так долго, что снашиваются башмаки и лето кончается, то можно выйти к старой деревянной крепости, брошенной и забытой. Могучей, сложенной из бревен, окна в ней с резными наличниками, ворота украшены рунами и узорами. Дерево потемнело от времени, его источил короед, но оно ещё хранит былую красоту, помнит прикосновения острого резца и верного слова… Эту крепость, должно быть совсем поглотил лес теперь. Но я видела её, я гладила перила, по которым скользили сотни ладоней до меня, я считала ступени, по скрипу угадывая – выдержат ли или с треском провалятся?..

– Дальше? Что там дальше, мама?

– Там дальше дорога. Старый тракт, вымощенный так крепко, что и лес не одолел его. Он ведёт к озеру. Огромному, как море, с водами сверкающими, как начищенная сталь. Зеркальным называют его… А от озера разные дороги – к Лёгкому Дому, к столице, где теперь живут короли, к дальним долинам, по которым струятся безымянные реки... Я там не бывала.

И улыбка матери угасала, руки суетливо возвращались к прерванной работе. Глазами она искала маленькое оконце, чтобы с тоской взглянуть туда, на дорогу, по которой однажды ушла, оставив дом и берег, запорошенный сосновыми иглами…

Под мамины рассказы она рисовала карту на любовно выглаженном куске бересты. Она дополняла ее, скользя над королевством вместе с птицами, что приносили ей сказки и слухи и оставляли на память пёрышки. Их глазами она видела пёстрые постройки Дивного Дома, корабельные верфи Закатного, путанные улочки Речного Дола, осыпающиеся стены Чёрного Дома – размытые картины, выхваченные в быстром полёте...

Что ж. Скоро ты сможешь увидеть всё это сама. Осталось немного. Ожидание наполнило ее до краев в эти дни – как молоко кувшин – еще чуть-чуть и польётся через край. Пусть уже скорее он придёт! И колесо пойдет на очередной круг.

Ведьма поправила шаль и посмотрела на сосны, озарённые солнцем. Теперь она старалась не выходить из дома в ночь – под яркий налитой месяц. После того, как черный дракон проник в ее сон, мир ночью стал для нее нестерпимо огромным, а все границы – тонкими как паучья нить – чуть коснёшься, и пелена прорвется. Звезды посыплются с небес, море взовьется и лизнет порог, и все тайны станут явными. Но она не устоит. Нет, в этом месте собралось слишком много силы, слишком много давних знаний и тайн. Ей одной – не принять их сейчас. Ведьма впервые боялась. Боялась быть той, кем, казалось, была рождена – той-кто-знает. Ей хотелось простых дорог, а не тех, которыми ходят, в поисках силы и правды. О, она сбережет, сбережет всё, что ей завещано – и лунную книгу, и тяжёлое черное с серебром платье, которое мама не смела тронуть. Если понадобится, возьмёт их с собой. Но коснуться, как раньше – беспечно, бесстрашно, играючи – не сможет, нет… Ах, какой смелой и всемогущей она чувствовала себя в прошлое полнолуние! Смеялась и вторила волнам, думала, что способна до всего дотронуться и ответ получить. Теперь же спрашивать просто так было глупо. И опасно. Не зря ноют обожженные пальцы. О, теперь ей очень-очень хорошо придется вопросы выверять, а сперва слушать и понимать, о чём ты на самом деле ты хочешь узнать. О себе или о путнике? О сказке, оборванной на полуслове? О драконе?..

Или о драконах? Неужто от древнего племени уцелел только один?

Она поискала глазами бледную почти круглую тень над соснами. Полная луна будет совсем скоро. Хватит ли ей смелости в лунную книгу заглянуть? Даст ли ей книга хоть строчку прочесть из тех, что писались в такую же ночь?

## Глава 3. Осколки

Ни в одной летописи не упоминалось, откуда пришли люди, основавшие королевство, но по преданиям все знали – они пришли из-за гор. Они проложили дорогу там, где ее не было, по самым крутым склонам, по вечным снегам, меж ледников, полных ловушек и расщелин. Горы хорошо хранили свой покой, лишь однажды пропустили вереницы путников, а потом плотнее сомкнули ряды, и осыпалась та тропа, скрылась, слизанная лавинами. Больше чёрные склоны с белыми вершинами никого не пропустят.

Люди спустились в равнины и начали строить себе новые дома. Первая крепость была сложена из чёрного камня. Так и назвали её – Чёрный Дом. Вокруг Чёрного замка не вырос город – слишком близко были тёмные громады гор, слишком скудна и камениста почва. Жить здесь удачливые и смелые не захотели – ушли в долины, к рекам и лесам, к озёрам, богатым рыбой.

Магистр Дан отложил свиток с описанием Чёрного Дома. Сейчас он совсем обветшал, с крыш облетает черепица, но гранитные стены по-прежнему высоки и крепки. За ними хранятся архивы. История королей-драконов. В ней много пробелов и тёмных пятен. Дан вздохнул. Слишком много. Нелепостей тоже хватает. Чего стоит утверждение магистра Элдана, что наши земли покоятся не у подножия горного хребта, а у хребта великого каменного дракона, спящего сотни веков. Дан предпочитал верить, что мир простирался дальше, намного дальше, чем земли королевства, ограниченные неприступными горами на юге и коварными морскими течениями на западе. Он бы хотел пройти через могучие горные пики, чтобы посмотреть, что там – на другой стороне мира, какое море, лижет там прибрежный песок. Хотел бы выйти и в западное море и пробиться через кольцо рифов и течений, закрывающих путь. Но всё, что ему доступно сейчас – выведено чернилами по воловьей коже. Это, да еще история, написанная не словами, а узором каменных стен, шпилями, витражами. История Домов королевства.

От Чёрного Дома цепью – влево и вправо – тянулись крепости знатнейших семейств. Они поднимались все выше к северу, образуя «рога» полумесяца. И если города и поселки росли хаотично – у рек, в плодородных долинах, на пересечении торговых путей, то Дома строились строго – четко выверенные расстояния, схожие пропорции и материал. Вот они все.

Дивный Дом. Огромная крепость, имение, переросшее в город. Красивейшая плодородная долина между двух рек, Сестёр – Звонкой и Гулкой. Самый богатый и влиятельный Дом королевства, контролирующий сухопутные и речные торговые пути. За ним шёл Речной Дол, стоявший в месте слияния Сестёр, сейчас находился под негласным покровительством лорда Дивного Дома или, как его еще называли, соколиного лорда. Большого любителя птичьей охоты, как все в его роду. Если верить преданиям, основателем этого рода был отец первой королевы. Умелый заклинатель ястребов, соколов, орлов. Именно птицы открыли ему изобильную долину в междуречье, подсказали путь к ней.

Закатный Дом уступал Дивному в могуществе и богатстве, но зато был крупнейшим портом на всём западном побережье. Его верфи выпускали суда во все концы королевства. Здешние мастера и моряки слыли лучшими. Ну а лорда Закатного Дома за глаза называли сэром Рыбная бочка. Род основателя этого Дома прервался тридцать лет назад, место главы занял самый влиятельный человек в городе, владелец рыболовецких судов и сотен искусных сетей. Джо-капитан было его имя в молодости. А стал он сэром Джоном Закатным.

Эти три Дома составляли оплот королевства. Лёгкий Дом, основанный как столица в первые десятилетия правления короля Эрехарда, позже стал всего лишь летней резиденцией. Впрочем, сейчас он перестал быть и ей… Стал прибежищем дракона. Логовом, из которого он пока не показывается. Быть может, схватка не прошла для него бесследно… Магистр повел плечами – всё никак не мог согреться после ледяной стылости подвала.

Он еще раз прошёлся взглядом по карте. Был еще один Дом – вернее даже два, если верить недавно найденному наброску. Однако, на официальных картах, висевших здесь, в Белой башне, и в покоях короля всегда был обозначен только один – Верхний Дом. Ныне практически стертый с лица земли. За ним были только древние леса севера, непроходимые и свободные. Дом этот был построен одним из первых. Сам король Эрехард отправил в ту глушь людей. Указал точку на карте и велел заложить крепость. И люди сделали её, сложив из мощных кедровых и сосновых стволов. Заговорили доски, и крепость простояла сотни лет, пока её, сделанную из леса, не поглотил лес... Люди из гарнизона, часто присылаемые сюда насильно, за провинность, по одному и группами уходили через бурелом на север. Они расселились в посёлках на побережье. Позже именно там скрывались те, чей дар привлёк внимание ордена.

Магистр поморщился и отвернулся от карты. Орден Камня был основан как поддержка королевской власти, ее справедливая десница, следящая за порядком, выискивающая угрозу и пресекающая ее. Ведь магистр Данрок утверждал, что Камень всего лишь даёт силу видеть скрытое – всё тайные дурные помыслы, измышления, умения – и только для этого стоит использовать его. Однако именно умения стали конечной целью орденосцев. Дар, скрытый в сердце и в руках. Даже самый малый осколок Камня, направляемый магистром, поглощал его без остатка. Дан украдкой взглянул на свои пальцы, кончики которых привычно кольнул холод… Воины, носившие эти осколки и собранные, чтобы защищать королевство и его подданных от предательства, сами начали сеять зло и страх вокруг себя. И это привело к расколу. Орденосцев ненавидели и боялись. Так боялись, что страх задушил дар – дети стали рождаться глухими к голосам стихий, перестали мастерить диковинные вещи и орудия.

Что же положило начало всему этому?

Дан вспомнил, как в один из приездов в Чёрный Дом раздражённо сетовал на бесполезность всех стопок и свитков, а магистр Элдан вдруг рассмеялся и попросил показать те осколки, которые удалось найти. На затянутой белым сукном перчатки ладони чёрными звёздами рассыпалась горсть камешков. Их чернота была непроницаемой – темнее зимней ночи, темнее дна пустого колодца…

«Если ты вырвешь все страницы из книги и рассыплешь их по полу, они смешаются и станут бесполезны, пока их не склеишь вновь, восстановив порядок. Но бывает так, что рассыпанное невозможно собрать заново. Так было и с Камнем. Единая сила, разбитая чужой волей, стала гаснуть… Вот он – переломный момент, который ты ищешь. Камень – расколотый на сотню частиц, перестал служить одному человеку, достойному той силы, что была заключена в нём, он начал служить многим, и не всегда их сердца оказывались достаточно честны, смелы и отважны, чтобы слышать голос, поющий о безграничной власти, и не поддаться искушению…»

«Ты слышал этот голос?»

«Я был всего лишь рядовым орденосцем… серый плащ носил две недели, но… Да, я слышал его. Магистр Эрл погиб на моих глазах. Перед смертью он сорвал перстень. Я кинулся за ним – за камнем! Оставил поверженного командира… Нашёл в дорожной пыли, едва взял в руки, как он хищно блеснул и погас, но я успел услышать злой смех, звенящий внутри. Смех торжества и презрения – как смел ты посягнуть на то, что тебе не по плечу!»

«Что за власть была скрыта в этом Камне? Что за сила?!»

«Сила дракона. Какую ещё иную силу сможет принять и сохранить камень? Какая ещё сила, кроме драконьей, позволит видеть сокрытое в сердцах людей? Сокровенное, тайное, пылающее живым огнём…».

«Вы так думаете, магистр? – Дан подбросил камни на ладони и сжал их в кулак, спокойствие вернулось к нему. – Сила дракона была столь… злой? Столь жадной до другой силы? Но короли-драконы правили иначе… Они были властными и жесткими, да, но чтили справедливость и закон. Что ж… Осколки эти мертвы. Я часто смотрю на них, я знаю это. Они показывают мне лишь моё лицо. И иногда – в насмешку – они теплеют в руке, когда я встречаю других бастардов. Тех, в чей крови примешалась хоть капля королевской крови, драконьей крови. Всё-таки вы правы… Когда-то в этом кристалле была скрыта сила дракона. Того, кто основал королевство. Но однажды что-то или кто-то изменил эту силу. И я непременно узнаю, что произошло».

Магистр Элдан мелко кивал, соглашаясь, и всё кутался в чёрную мантию. «Так. Так и было. Но что нам теперь до этого? Камень раздроблен, угасла его сила, утихла драконья кровь, короли больше не расправят крылья… Время расцвета миновало. Орден рассеян, люди, гонимые его судом, оглохли и онемели… время полётов и время песен прошло, теперь нам осталось лишь мирно и честно жить, довольствуясь малым, не поддаваясь тоске по прошлому».

Дан ничего не сказал, оставил старика бормотать себе под нос и вышел. Время – что живая река – хоронит прежние ошибки на дне и даёт возможность, исправить их. Вот и угасший было дар снова полнит руки и сердца. Угроза суда исчезла, и люди робко прислушиваются к тому, что говорит огонь, вода, земля, о чем поёт ветер. Прислушиваются и отвечают. Он видел, какие диковинные узоры жидким золотом и серебром бегут по глиняным бокам крынок под тонкими пальцами нового ученика, как меч, выкованный честным мастером, переломился, когда им пытались зарубить невинного, как простой травяной отвар, приготовленный девочкой для матери, исцелил, хотя лекари отступились от несчастной… Он много ездил по королевству. Он смотрел. Пришло время воинам снова накинуть серые плащи на плечи. Только служить они будут не чёрному осколку, жадному до чужого дара. Они будут служить королю. Они станут тем оплотом королевства, которым не стали прежние орденосцы, будут хранить, а не отбирать. Осколки же он уничтожит. Сотрёт в пыль. Чтобы никто не пытался вновь разбудить дракона в себе.

Но он просчитался. Он так просчитался!

Дан глухо рассмеялся и обвел взглядом свой кабинет. Высокие стрельчатые окна открывали вид на весь город. Столица королевства располагалась на берегу Зеркального озера – вытянувшегося узкой каплей с запада на восток – и Белая башня замка возвышалась над ней прямым светлым столбом. Отсюда прекрасно было видно, как он летел. Черный дракон, явившийся в королевство.

Прилетел ли он с севера или прорвался сквозь неприступные горные пики, не имело значения. Вновь пришел дракон в эти земли. Только он не сложил крылья, как король Эрехард I. Нет, он прилетел и парил над замком, над Зеркальным озером. От ветра, поднятого его крыльями, ломались мачты прогулочных лодок и старые деревья в садах, сыпалась черепица, а дерновые крыши простолюдинов снимало подчистую. Пролетел и затаился в Лёгком Доме. И его брат – его король! – Грэхем, второй этого имени, отправился туда, чтобы вернуть себе крылья. Мальчишка! Всё никак не мог расстаться с мечтой о полёте!

И теперь тёмная кровь бежит по его венам, и прорастает чешуя на коже в полночь. И нужно вновь в свитках ответы искать, как стать королю драконом, но душу свою не потерять.

## Глава 4. Охотник. На пороге

Охотник прошел последний поселок на побережье. Здесь его встретили настороженно, проводили быстро, едва снабдив всем самым необходимым. Как будто знали, куда идёт. И что не только пушнину умеет добывать. Люди севера привыкли жить тесным кругом, мгновенно отличая своё от чужого. Они знали наперечет всех торговцев, добиравшихся к ним весной и летом, знали и ловчих, приходивших за зверем – эти ходили парами и тройками. Одиночке здесь не верили. Бросали взгляды исподлобья, ответы цедили сквозь зубы. Весь его опыт, все года, подаренной драконьим долголетием, позволили сыграть по касательной – не более. Он ушел ни с чем, но ушел невредимым. Зимой не могли отказать ему в еде или в крове, но сверх этого не дали ничего – ни доброго взгляда, ни хоть пары слов о том, что там дальше на северо-востоке, там, где земля изгибается как птичий коготь.

«Мы туда не ходим», – твердили как один рыбаки.

Он сидел, сгорбившись, у стола и допивал горячий кислый эль, злость шевелилась колючим комком в горле.

«Через лес иди, – шепнула высокая сухая старуха, что чинила сеть в углу таверны, наощупь латая дыры. – Среди хвойных стен там еще одна стена стоит. Из тонких невидимых струн. Как перешагнешь – колокольчик зазвенит, хозяйка о госте загодя узнает и, если не захочет, никогда ты к ее дому не выйдешь, плутать будешь».

«Хозяйка? Ведьма?» – вопрос легко, тишайше соскользнул с губ, но рыбачка поняла.

«Та-кто-знает, – кивнула она. – У нее сотни глаз. Ей сам ветер вести приносит».

Охотник чуть улыбнулся, затянул шнурок на плотном мешочке и протянул его рыбачке.

«Возьми. Увези их в море, скорми рыбам или морским гадам».

«Что там?» – старуха подозрительно прищурилась.

«Тьма. Расколотая на кусочки. Отдай ее морю, оно поглотит все».

«Ха! Оно же и выплюнет твой дар на берег под ноги любому глупцу. Нет, так не годится. Сам неси свою тьму – в море ли, в бездну, в огонь».

Охотник поднялся, спрятал мешочек за пазуху.

«Что ж. Спасибо, что подсказала. Я понесу свою тьму дальше».

В столице, отправляясь в путь, он знал лишь то, что Ведьмин Дом находился в глубокой бухте, образованной полуостровом под названием Коготь. Но дорогу туда еще предстояло найти. Если верить словам магистра, климат там был мягче, лес снова подступал чуть ли не к самым прибрежным скалам. Посёлок, стоявший на сотню километров западнее, такой защиты был лишен, продувался беспощадным северным ветром, снимавшим любую растительность со скудной почвы, кроме мха и лишайников. Однако никто из посёлка не подумал перебраться в бухту. Нет, там были её владения. Ведьмы. Той-кто-знает. Сейчас она безымянная, как и он сам. А когда-то у нее было имя.

Первый раз он услышал о ней от отца. Это было почти пятнадцать лет назад. В тот год он отыскал отца в его новом прибежище – лесной хижине, затерявшейся между Верхним Домом и столицей. Они провели вместе последние дни лета, а потом отец сказал: «Пойдем. Мне нужно на север, в поселок успеть».

Отец был стар, стар уже много лет. Но годы не тяготили его, он был крепок и упорен. Они шли через бесконечный лес. Порой ему начинало казаться, что отец давно потерял дорогу и они просто идут. «Слушай лес, – говорил отец. – И своё сердце. Если ты будешь знать, куда ты хочешь попасть, лес тебе уступит».

Они оставались на одном месте до тех пор, пока тревога и сомнения не уходили, переставали тяготить сердце. Во время одной из таких остановок отец сделал игрушку-свистульку, старательно оглаживал её, любуясь: «Теперь можно снова в путь, надо успеть на север, там у меня внучка названая растёт. Рада будет Ниечка этому подарку».

Охотника ожгла тихая ласка этих слов.

«Я не знал, что у тебя есть семья на севере. Зачем ты меня взял с собой?»

Старый гончар помолчал.

«Чтобы ты знал. Однажды твоя дорога ляжет еще дальше, дальше посёлка, в который мы идём. В Ведьмину бухту».

«В ведьмину?.. Что там? Ты там был?» – Охотник взглянул быстро, пытливо, но глаза отца были как всегда пусты – слепы, голос ровен и тих.

«Нет. То место хранит особая сила. Их сила. И простой путник туда попадёт, если только хозяйка захочет. Вот Мориса она пускает, – старый гончар улыбнулся. – А я и не рвусь туда. Мне достаточно знать, что у Анны с дочкой всё хорошо. Мать Анны всё пыталась мне глаза вылечить, но я и без них неплохо на ногах держался. А она меня жалела, что ли, или силу свою пробовала. Она ведьмой настоящей была, той-кто-знает, безымянной… Искры от неё так и сыпались. Я видеть её не мог уже – только тень и свет различал – а искорки эти видел. Поди, опять кровь дракона примешалась… А Аннушка её, видать, в отца пошла. Когда мать покинула дом, страшно ей одной стало, потерялась она на северном берегу, к людям всегда тянулась, вот и пошла искать ответы у них. Мастерица она была ткать, прижилась бы и в столице, но дочку родила, и пришлось ей уйти снова на север… Я её смущать не хочу, но за ней и Нией приглядываю. Морис мне помогает…»

В северном посёлке, продуваемом всеми ветрами, старик отыскал рыбака, что на баркасе ходил вдоль побережья, заглядывая и в Ведьмину бухту, и передал гостинцы с ним – отрезы ткани, бусы из яркого стекла и свою свистульку. Его здесь привечали, не частым гостем он был, но желанным. Охотник же в ту поездку даже не снял капюшона – недобрая слава о человеке с петлей у пояса и мечом за спиной, еще жила среди людей. Особенно среди тех, кто бежал на север, спасая себя и свой дар. Но он зорко присматривался. Видел, что живущие здесь были умелы и смелы, среди них было много мастеров – ткачей, резчиков по дереву, по камню и кости, кузнецов. Но нести свой товар под общий полог в торговый дом они не торопились. Спускали контрабандой через тех ловчих, что пушнину напрямую в столицу везли и лордам Домов. Все еще боялись мастера выдать себя, открыть ненароком, что ткань, сотканная их руками, согреет в самую лютую стужу, а костяной гребень выведет боль и дурные мысли. Охотник смотрел на воплощение чудесных даров, и рот его полнился горечью. С тех пор, как он отыскал свой дар, ему всегда было горько. Но оборачиваясь назад, он ни разу не захотел переиграть и не отыскать. Ведь тогда бы ему пришлось отказаться от одной встречи. Встречи с тем, кого называл отцом.

Своих родных родителей он помнил плохо. Мать держала его на руках, и он засыпал под мерное покачивание повозки. Она пела, разжигая огонь, и не позволяла обижать птиц – ловить их просто так, ради забавы. А отец… мать не захотела жить с ним в лесу сытой жизнью егерской жены. Позже, повзрослев, Охотник понял, что лесник и не был ему отцом. Он лишился их обоих на девятом году жизни. А через год повстречал слепого гончара.

«Он шел с повозкой, полной горшков и кувшинов. Он да его дряхлый осёл… Я спросил, не нужен ли им поводырь. На что старик отвечал, что дорогу он знает. Его босые ноги были в пыли, и, взглянув на них, я понял, что он никогда не собьётся с пути. Земля сама вела его, открывала ему источники и глиняные залежи, предупреждала о шумных трактах, гудящих от топота копыт и скрипа колёс, подсказывала мягкие спуски и берегла от обрывов. Я стоял в траве, на обочине, и пока я не шагнул к нему в дорожную пыль, чтобы потрепать осла, он молчал, улыбаясь вежливо, но непреклонно. Когда же я шагнул… старик позволил мне подойти. Я гладил ослиную голову, а он мою. «Пойдём с нами, мальчик. Пойдём. Я ошибся. Нам нужен поводырь».

Он долго водил меня по лесам. Он стал моим проводником, а не я его. Мы доходили и до каменоломен, были и у Верхнего Дома, что в лесах потерялся теперь… Он научил меня находить и разминать глину. Учил запоминать дороги, даже самые неприметные тропки. Я хотел стать таким, как он. Но мои руки искусно плели лишь верёвки. Мой язык немел, когда он пел за гончарным кругом… «Не стать тебе гончаром. И ткачом не стать. Целительных яблок ты тоже не вырастишь», – сказал он после очередной моей неудачи. Мне было пятнадцать лет, я как вихрь метался, не зная ни цели, ни пути. «Так что же мне делать, отец?!»

«Сплети петлю», – был его ответ».

Охотник смахнул снег, упавший на плечо, и чуть сдвинул капюшон со лба. Лес зимой стал еще более непредсказуемым. Все тонуло в белой пелене. Но он продолжал идти. Чутье и звезды вели его. Костер хорошо грел, и плащ тоже был хорош. Не зря за него такую цену просили. Лёгкий, мягкий, но ни одному ветру не продуть, и стужа не заползает. Мастером сотканный, знающим свое дело и нужное слово – одним из тех самых мастеров. Берег он и от чужих взглядов… Охотник не расставался ни с ним, ни с мечом заплечным, ни с арканом, прилаженным у пояса.

Сейчас мешок с вещами ощутимо оттягивал плечи. Солнце уже шло по второй половине небосклона, но мартовский день еще длился. Он успеет. И кроткие лыжи заскользили по плотному снежному покрову.

Ночь он встретил меж двух упавших сосен. Расчистил место под костёр. Обтесал молодняк и соорудил себе навес – разлапистые ветки стали и крышей, и настилом на землю. Сосна горела жарко и быстро. Трескуче. Пахло смолой и снегом. Лениво булькала вода в котелке. Маленький топорик, с прилипшими к лезвию иголками, поблёскивал возле костра. Охотник зубами разрывал мясо на полоски бросал в закипевшую воду. Во рту собиралась слюна от мясного вкуса. Руки и ноги приятно покалывало в тепле. Ночь собиралась быть звёздной и стылой. Он запрокинул голову и выпустил дыхание в небо. Огромный мир – как шатёр раскинулся над ним. Лес спал, лишь в высоте мягко взмахивали крыльями совы. Он шёл уже много дней, но чувствовал, что путь его скоро завершится. Да, скоро. Охотник зачерпнул бульон чашкой и поднес к губам. Глоток был слишком жадным и поспешным – он закашлялся, отставил чашку и несколько раз стукнул себя по груди. Потом медленно выпрямился, нашарил за воротом куртки плотный мешочек и вытащил его.

Рыбачка отказалась принять. Не так проста, видно. Сумела понять. Он потянул за завязки и вытряхнул три черных камешка. Они блеснули в свете костра и едва не затерялись среди хвойных веток и снежной пыли. Но Охотник не спешил поднимать их. Он задумчиво провел пальцем по обожженным губам и аккуратно допил бульон из чашки. Три осколка Камня попали к нему в разное время. Два он вытащил из сжатых в предсмертной судороге пальцев ореденосцев. Третий сам прикатился к его ногам, выскочив из оправы кольца. И именно в нем еще теплилась искорка. Охотник ни разу не коснулся его руками, сгребал с земли, обернув пальцы полой плаща или вывернутым мешочком. Но именно этот камешек шепнул ему правду о том, кто он. «Ты дракон. Дракон! Найди свою силу! Собери по крупицам, соедини, сплавь! Ты такой же, как мы. Видишь то, что скрыто… Ты видишь и знаешь, и можешь взять…». Он заглушил едкий голос, проникающий в душу, отбросил камень. Но потом все же разыскал его в траве. И хранил, не в силах отказаться от надежды обрести утраченную цельность. Хоть и знал, что слишком много осколков погасло навсегда, и едва ли те, что уцелели, смогут вернуть силу в драконий род. Как бы он этого ни хотел, каменный шепот-шорох внушал ему омерзение. Охотник хорошо помнил, как ожила его петля в руке. Только жизнь в нее вдохнула не жадность, а жаркая волна справедливости, поднявшаяся в груди, когда на его глазах, орденосцы судили невинного мастера…

Охотник резко вскинул голову: ветерок скользнул по ветвям и принес отголосок птичьего крика. Соколиного. Зовёт свою соколицу? Или весть передаёт?.. Он повел плечами, поправляя плащ, и отыскал глазами камешки. Магистр Дан удивительно легко согласился заплатить названную цену: отдать свой осколок. Непогасший. Так легко, что либо вовсе не думает платить, либо знает, что осколок не даст мне ничего. Ни силы. Ни правды. А ведьма-то стоит большего, конечно! Но нельзя было не проверить. Поэтому и запросил самую высокую цену, ведь если белый бастард надумал возродить орден, то все «живые» осколки – величайшая ценность для него.

Пора покончить с этим. Охотник встряхнул мешочек и быстро сгреб камешки, вывернул мешочек и затянул завязки. Юному королю нужны крылья. Иначе он сгорит дотла или обернётся чудищем, обреченным на вечное заточение. Мне они тоже нужны. Он стиснул ладонь в кулак.

Я найду девочку, которая знает всё. Внучка истинной ведьмы, дочка ткачихи-неудачницы – она либо пуста, либо полна до краёв. Вот и узнаем. Узнаем, ваша светлость, магистр Дан.

Охотник спрятал мешочек за пазуху, поднялся, слил остатки супа в чашку и выбрался из-под навеса. Зачерпнул ладонью снег и резким движениям бросил его в котелок. Растущая луна изогнутой полоской висела над лесом, цепляя краем верхушки сосен. Охотник дождался, когда вода закипит еще раз, заварил себе горсть трав. Выпил мелкими неторопливыми глотками, чувствуя колкость травинок на языке. А потом проспал до рассвета, завернувшись в плащ.

Идти по снегу было легко – сплошной наст, его короткие лыжи скользили почти бесшумно. Ноги крепко держали направление. Мешок за плечами, подоткнутый за пояс плащ, капюшон, схваченный завязками у шеи. Ничего не мешало. И он шел быстро, так быстро, как только мог.

Снег кончился – проталина за проталиной, жёсткий настил из иголок, обрыв – и дюны. За ними море, и лишь левее, у скал, хижина. Небольшой каменный дом, с сараем и скудным палисадником. Здесь и правда, теплее. Он распустил завязки капюшона, ослабил пояс, и плащ собрался мягкими складками в маленький шар, выскользнув из-под приподнятого мешка. Легко поместился в руке, легко закатился в сапог. Вот так. Поклажу пока придётся оставить здесь. За спиной остался лишь меч в кожаных ножнах и аркан на бедре. Весь арсенал Охотника.

Но он медлил. Пробовал ветер на вкус, мерил изгибы дюн взглядом. Знал, что за первым шагом откроется путь, с которого не сойти…

## Глава 5. Ледяная кожура

Когда король примчался на полуживом от ужаса коне, люди кидались врассыпную, спасаясь от копыт, пара самых отчаянных гвардейцев поймали поводья, подоспевшие орденосцы сняли короля и отнесли его в Белую башню. Первую ночь он провёл наверху в кабинете магистра. С каменного стола были скинуты все книги и свитки. На него положили короля. Воины бросились за водой, бинтами, дополнительными лампами.

Дан затворил за ними дверь и обернулся. В окна бил красным светом закат, пронзительный, перечёркнутый сизыми лентами облаков. Ранний, низкий, зимний закат.

Король лежал безмолвно, вытянувшись во весь рост – от края до края стола. Дан скинул плащ, подвернул рукава. Руки верно и быстро нашли застёжки шлема, осторожно освободили голову из его тисков. На пальцах остались следы копоти и крови. Он придержал голову за затылок, подложил свой плащ, брошенный на кресло.

Король дышал хрипло и часто. Глаза были плотно закрыты. Ресницы и брови опалены, нос и правая щека – в ожогах. Губы запеклись.

В дверь постучали:

– Вода, милорд.

– Оставьте за дверью.

Магистр быстро прошел к камину в нише справа от двери. Подбросил дров, взял котёл, висевший на крюке. Потом занёс воду, перелил её и повесил над огнём. Забрал принесённые лампы и расставил их по углам стола. Зажег факелы в простенках между окнами.

Потом придвинул маленький стол, за которым обычно обедал, к каменному, достал из шкафа свой ящик с лекарствами, разложил его.

Дыхание короля прорывалось хрипами сквозь потрескивание огня. Вода шумела, закипая. Он заварил настои. И снова повесил котелок на крюк. Оставшуюся воду перелил в таз на столе. И начал снимать доспехи. Некоторые пластины погнулись, и приходилось их разжимать щипцами. Он смотрел на вмятины и видел каждый удар – хвоста, шипастый лапы. Стальное предплечье как будто прокушено… Он срезал лоскуты горевшей ткани, отмачивал присохшие. Очень мягкой губкой, сделанной ещё прежним целителем, пропитанной не только эликсиром, но и словами, он смывал копоть и кровь. Промывал отваром крапивы, смазывал ожоги облепиховой мазью. Порезы, покрытые коркой, и почти прокушенную руку обработал настойкой календулы, у более глубоких ран прихватил края ниткой.

Сменил воду в тазу. Снял закипевший в третий раз котёл. Прошелся взглядом по настойкам и мазям. Шагнул к столу и коснулся пальцами левого плеча короля. Рана зияла тёмной, запекшейся кровью. Наплечная пластина здесь была сорвана. Кольчуга пробита. Дан не мог понять, драконий огонь или драконьи зубы нанесли её...

Он постоял в нерешительности и быстро прошел к шкафу слева от двери. Щёлкнул потайным замком, достал мешочек, вернулся с ним к столу. Аккуратно ослабил завязки, взял крохотную щепотку чёрной, чуть светящейся в отблесках факелов пыли и нанёс на рану, прижал пальцы и закрыл глаза.

Под коркой пульсировали боль и огонь. Огонь!

Дан отдёрнул руку, поспешно затянул завязки и спрятал мешочек в карман. Король сбился с дыхания, мучительно повел головой, разлепил губы, шепча: «Воды…».

Он дал ему готовый отвар, мгновенно остудив чашку в ладонях. Капли стекали по подбородку и щекам. Король не раскрыл глаз, но задышал ровнее и тише. Дан снял один из своих плащей, висевших на стойке в углу, и накрыл им короля.

Факелы тревожно мигали, догорая. Окна затянула чернотой зимняя ночь.

***

Всё ночи стали чёрными для его. Одну за другой он проводил их в подземелье, куда велел перенести короля. Дан сидел в кресле у кровати больного. Кутался в плащ, смотрел в мерцающие угли в жаровне, но в их багряных отсветах, подёрнутых пеплом, ему виделась только угроза. Огонь сжигал его короля изнутри. И он ничем не мог помочь. Использовать свою силу, свою странный ледяной дар, что колол пальцы каждый раз, когда он не мог сдержать гнев, он боялся. Вдруг холод, льющийся через его руки, погасит весь огонь? До конца. И сердце брата перестанет биться.

Дан научился, контролировать свою силу – сотни часов ушли на то, чтобы выдержка стала железной, а еще сотни на то, чтобы проверить, что станет с тканью, деревом, камнем, водой, хлебом, вином, кожей девушки… Это воспоминание ознобом пробежало по груди. Дальше он не посмел пойти. А вот его ученица… Леди Розалин Хай не знала преград. Поэтому так важно было сейчас держать короля подальше от всех – и особенно от нее! – в подвале. За надежными дверьми. Ключ от которых есть только у него.

Леди Розалин, высокая, стройная, с пепельными волосами, перевитыми на концах серебристыми лентами, считалась первой красавицей королевского двора. Но она как будто не замечала своей красоты. Взгляд серых прозрачных глаз был строг и холоден. Только солнечные лучи отогревали его, да вылазки на охоту зажигали голубые искры смеха. Дочь соколиного лорда не уступала отцу в семейном умении приручать птиц. Был у неё и еще один дар... Его она скрывала даже от Грэма, с детства хранившего многие ее секреты – они выросли вместе, юная Роза Хай была фрейлиной покойной королевы. Дети росли на его глазах, но Дан пропустил, как из ломкой девочки подростка она превратилась в леди – красивую, гордую и так звонко смеющуюся... Он тогда уезжал и надолго – работал в архивах, искал осколки, пытался собрать воедино то, что была разбито… А когда вернулся, столкнулся с тем, что его прежний мир тоже дал трещину. В него ворвалось нечто, прежде незнакомое – влечение.

Он помнил ту встречу, которая изменила всё. Он ждал на балконе одной из пристроек, выходящих на псарню и конюшни. Грэм с друзьями въехали в ворота шумной толпой. По правую руку от брата была высокая светловолосая леди в голубом охотничьем дублете и черных бриджах, в руке у нее был апельсин, конь гарцевал, кавалеры вокруг смеялись.

«Дан!» – Грэхем слетел с коня и бросился по брусчатке к ступеням, как делал всегда – летел навстречу, стирая разлуку одним крепким объятием. Рози обычно бежала вприпрыжку следом, размахивая длинными кружевными рукавами. И он подхватывал их обоих. Но не в этот раз.

Она подбежала и наткнулась на изумлённый, неузнающий взгляд, смешавшись, присела в поспешном нелепом реверансе – охотничьи бриджи вместо юбки. И подала руку. Перчатки и хлыст она сжимала в другой. Дан едва коснулся губами бледной кожи, пахнувшей лавандовым мылом вперемешку с апельсином (она ела его прямо в седле, счищая кожуру и смеясь) и отпрянул. Розалин вытянулась за лето и в глаза теперь смотрела почти вровень, радостно и дерзко.

С той встречи она стала леди Хай. Леди, чьей руки он хотел бы коснуться вновь, но уже не прерывать касание, а длить, скользить пальцами до локтя и обратно – к тонким проступающим косточкам кисти – скользить и не отводить взгляд. Но он был бастардом, хоть и королевским. Ни титула, ни земли, ни власти, кроме той, что доверена отцом... И надежд тоже не должно быть. Он и не возлагал их прежде! Ему и в голову не приходило, что одно лишь прикосновение способно разбить броню сдержанности, в которую он заковал себя.

«Пока она была ребенком – ребёнком странным, одиноким, с пытливым умом, прямая противоположность весёлому и открытому Грэму! – я отвык притворяться. Лишь им обоим я доверял настолько, чтобы быть собой…»

Ниточка доверия всё еще трепетала, когда они смотрела друг на друга с разных сторон обеденного стола или встречались в воротах замка – она возвращалась с прогулки, а он отправлялся по делам в Чёрный или Закатный Дом. Дан видел, что Розалин стала горда и холодна, как и он сам стал однажды, заняв своё место при дворе. Но от него не ускользнула и её уязвимость. «Леди Хай теперь не танцует больше двух раз за вечер. А прежде так любила танцы! – шептались девушки в саду. – Вот странно, да? Кавалеров высмеивает, либо водит за нос… А еще она страшно полюбила перчатки».

Ему следовало догадаться уже тогда и не избегать встречи, а предложить её. Но Розалин пришла сама. Придворный формуляр не позволял ей видеться с магистром так же свободно, как прежде, поэтому она нашла дорогу в обход светских условностей. Грэма она не стала посвещать в свой план. Просто одолжила у него охотничий костюм под предлогом, что ее пришёл в негодность, а новый еще не готов (леди Розалин предпочитала охотиться в мужском платье). И в этом костюме проскользнула в сумерках в кабинет магистра. Это был кабинет-спальня, Розалин зашла через тайную дверь в гардеробной. Они с Грэмом часто так делали, когда были детьми.

Дан сидел за столом, но уже не работал. Откинулся на спинку кресла, голова чуть запрокинута, глаза прикрыты. На столе ворох бумаг, догоревшие свечи, даже несколько колб и пробирок на самом краю.

Он услышал осторожный вздох и быстро повернулся, подобрав ноги и схватившись за подлокотники. Узнал.

– Я знаю, что мне не следовало этого делать! Но мне нужна помощь.

Эти слова разбили начавшую расти между ними стену чужих предрассудков. Он жестом разрешил пройти.

– Что случилось?

Розалин прошла к столу, встала перед ним, машинально перебирая ближайшую стопку бумаг. Костюм Грэма был ей широк, собранные под охотничью шапочку волосы выбились, и белые в лунном свете пряди тянулись вдоль щёк и по спине.

– Скажи… Чем будет заниматься орден?

– Тем, чем и раньше – служить короне, сохранять порядок, выкорчевывать дурные ростки…

– Искать тех, кто наделён даром?

– Нет!

Их голоса перехлестнулись в ночи – её затаённый страх и его с трудом сдерживаемый гнев.

Розалин неосторожным движением уронила листки на пол, прикрыла глаза, переводя дыхание.

Дан медленно выпрямился в кресле.

Она взяла в руки колбу с прозрачной жидкостью.

– Что это? – голос ее звучал хрипло.

– Вода. Очищенная от примесей. Ещё не успел использовать.

Поставила на раскрытую ладонь, повернулась к свету, губы дрогнули, выпуская дыхание.

Вода заискрилась кристаллами, стеклянный бок пошёл трещинами…

Лёгкая сеть инея покрыла прозрачные стенки и узкое горлышко. Дан смотрел, не отрываясь. Дышать старался ровно, но сердце бешено стучало в груди, отдавало шумом в висках. Быстро поднялся и подошёл. Осторожно сжал ее запястье, снял замороженный сосуд, поставил его на стол, оглянулся, подошел к большой напольной вазе у окна. Розы были собраны утром. Тяжёлые, винно-красные. Он срезал один цветок кинжалом и протянул на раскрытой ладони ей.

Розалин не сдержала тихий крик, когда нежный бархат лепестков сменился искрящейся снежной вязью…

С той ночи он и взялся учить её. Розалин приходила по ночам, воспользовавшись тем же самым тайным ходом. Один или два раза в месяц. И в каждую встречу он облачал своё сердце в броню. Он давал ей задания, которые страшно злили поначалу – пересчитать липы в саду или розетки фиалок в покоях фрейлин, а теперь все эти гвозди – и вручал полную банку. Гвозди сменялись фасолью, горохом, бусинами. Летели на пол, звеня и шурша. И она выискивала из меж стыками гранитных плит, сметала тростник, настеленный у кровати. И белые полосы инея тянулись разводами по полу, добирались до стен и медленно гасли. Постепенно она и становились всё реже и тоньше – леди Розалин училась сдерживать свой гнев. А научившись, захотела большего.

– Неужели это все? Ты учишь меня только скрывать наш дар. Но для чего он нам дан?

– Я не знаю, Розалин. У меня не было учителя. Тебе я могу дать, лишь то, что умею сам.

– Что же… ты ни разу не попробовал… большего? – она не подняла головы, но исподволь смотрела. Смотрела пристально, пытливо.

Дан подошел ближе, на нём была белая рубашка с широкими рукавами и серый, расшитый шелковой нитью жилет. В мерцании свечей темные глаза поблескивали, но голос был мягок, он протянул ей раскрытую ладонь:

– Попробуй, если хочешь.

Она нерешительно коснулась пальцами его руки и отступила на шаг. Спрятала руки за спину, вздернула подбородок.

– Я не об этом!

Он обернулся к столу, взял яблоко с блюда и бросил ей. Розалин поймала.

– Тогда начни с яблок. Проверяй сколько тебе надо усилий, чтобы оно померзло до сердцевины, а сколько, чтобы только кожура льдом стала. Есть еще орехи, листья. Древесина, глина, кожа свиная и воловья, меха, – его голос все сильней звенел. – Я пробовал многое. Но так и не нашёл ответ – зачем?

Он обошел стол и сел.

– На сегодня всё. Тренируйся на яблоках. Учись контролировать поток своей силы.

Она кивнула, пытаясь скрыть разочарование.

Они не виделись месяц. Леди Розалин потренировалась и на яблоках, и на апельсинах, а потом проверила, как быстро мороз бежит по шнуру – шелковому, конопляному, кожаному, дальше – как он перескакивает с пера на перо и сковывает всю птичью фигуру целиком. Узнала, что если коснуться совсем легко, то лед будет тонок и птица одним взмахом крыльев разобьёт его. А вот если твое прикосновение будет вызвано гневом. То…

Грэм однажды вбежал в кабинет поздно вечером со словами: «Ты знаешь, что Рози уезжает?», – и осёкся, увидев его, сидевшего за столом и рассматривающего фигуру сокола – абсолютно прозрачную, из чистейшего льда.

– Да, знаю, – спокойно ответил Дан. – Вот её прощальный подарок.

– Подарок? – Грэм растерянно смотрел на ледяную птицу в круге инея на столе. – Как она это сделала?!

– Силой своего дара, – Дан резко поднялся, он был в полном магистерском облачении. – Силой своего дара и своего презрения.

Он стремительно прошёлся по комнате.

– Я тоже еду сегодня. В Чёрный Дом, изучить уцелевшие архивы. Поедешь со мной? Отец дал согласие.

Грэм шагнул к столу и коснулся ледяных крыльев, застывших в тщетной попытке взлететь.

– Её дар... Кто она, Дан?

– Она, – Дан остановился рядом с братом и тоже взглянул на птицу. – Она – дитя, гордое в своей силе и слепое в своём тщеславии. Я зря учил её. Соколиным лордам и леди нужно только одно – власть… Поедем со мной, Грэм, и я расскажу тебе всё, что происходило в этом кабинете, пока ты штудировал королевские науки и лелеял свои мечты о драконах.

Они поехали вдвоём, отряд орденосцев следовал на почтительном расстоянии. Ехали как магистр и его ученик, капюшон скрывал лицо Грэма. Дан же напротив, казалось, впервые хотел выйти из серой тени своей магистерской мантии. Он откинул ее на плечи, легкая кольчуга серебрилась на солнце, обнаженный меч – только лицам королевской крови дозволено было носить такой – тоже ловил солнечные блики. Волосы Дан распустил на старинный манер, светлые пряди обрамляли лицо, смягчая его худобу. Черные агатовые глаза в дневном свете смотрели мягче, чем обычно.

– Ты больше похож на отца, чем я, – неожиданно вырвалось у Грэма.

– Разве? – Дан с улыбкой обернулся к младшему брату, отрываясь от своих мыслей.

– Да. Так же высок… и царственен.

– Ты еще вырастешь, тебе всего семнадцать. А вот мне уже не догнать тебя в ширине плеч, – и Дан, смеясь, хлопнул брата по спине.

– Да и вообще не догнать! – крикнул Грэм, пришпоривая коня.

Они неслись по пустынному тракту, подобно двум птицам, плащи и волосы трепетали на ветру, лица, наполненные азартом, пригнулись к лошадиным шеям. Конь Дана был подобран прежде всего под его высокий рост, Грэм же всегда выбирал самых быстрых скакунов в конюшне. Но догнать его было невозможно не поэтому. Он чувствовал ветер, безошибочно определяя его направление и силу одним лишь свободным движением плеч, рывком откинутой головы – так встречают давнего друга, верного спутника, и встреча эта пьянит… Он мчался, напоённый радостью, всплеском силы, щедро подаренной ему. Этот дар заменял крылья, которые он не мог расправить. Дан знал, что если захочет, если поверит, Грэм сможет снова обрести их – но не сила дракона, навсегда уснувшая в нём, будет тому порукой. Знал и молчал, ожидая, когда король сам услышит своё сердце и песню ветра, звучащую в нём…

Если б он тогда только мог представить, что в королевство прилетит дракон и брат поедет искать свои крылья к нему, то рассказал бы, непременно рассказал, убедил поверить… Но после скачки они заговорили совсем о другом. Дан рассказал брату о том, как ошибся в леди Розалин.

– Или она ошиблась во мне. Она думала, что я скрываю ее и свой дар из страха быть обнаруженным. Что я и орден возглавил, чтобы контролировать ситуацию и никому не дать себя обнаружить, а самому быть в курсе всех дел. Но это не так, пока я возглавляю орден, больше ни один человек, наделенный даром, не лишится его по вине орденосцев.

– А много таких – наделённых даром?

– Не знаю. Страх задушил его ростки у тех, кто видел, как расправляются с их родными. Почти два поколения выросло с тех пор. Но вот у Розалин он есть. Ей вообще неведом какой-либо страх.

– А тебе? – слова сорвались поспешно, нечаянно, Грэм сжал губы, отворачиваясь.

– Во мне он не смог задушить дар. У нас с леди Хай схожие способности. Но только мне ни разу не хотелось обернуть их против живого существа.

– Как это вышло?

Дан усмехнулся, склоняя голову.

– Будем считать, что мы повздорили. Она пришла с соколом, а ушла без него... Когда она пришла впервые, ей нужна была помощь. О, тогда она была искренна и прекрасна в своей растерянности. И быть ее учителем и проводником тоже было прекрасно. Но роль ученицы ей быстро надоела, – в темных глазах Дана мелькнула недобрая искра.

– Она была не просто ученицей. Ты ей нравился, – проговорил Грэм глухо, не поднимая головы.

– Гм, – Дан тоже опустил голову, пряча улыбку. – Я… Те моменты искренности, что были между нами, быстро растворились… Так следы на песке стирает ветер или волна, – он поднялся, обрывая разговор. – Не будем больше об этом. Леди Розалин свой выбор сделала.

И он тоже сделал его тогда. Вспыхнувшее было влечение к девушке, равной ему по силе, по уму, по стати, угасло, когда за всей ее хрупкостью и красотой он разглядел безжалостность и то поразительное умение идти к цели, не считаясь ни с чем, которое приписывали ему, но которым он сам не обладал в полной мере. Теперь леди Хай вернулась в столицу. Едва узнала о сражении, произошедшем в Лёгком Доме. И было очень трудно понять, что именно ей руководило. Только ли тревога за друга юности?

## Глава 6. Встреча

Когда нитка тянется к иголке и достигает ее,

она связывает,

но потом игла ведёт нить –

стежок за стежком.

Ведьма сидела на кровати, подобрав ноги. На коленях у нее лежала раскрытая книга с плотными белыми страницами. Пустыми. Как только что выпавший снег. Она с усилием вела пальцами по тонко выделанной коже, словно пыталась нащупать невидимые слова. Проступят ли строчки под лунным светом в эту ночь или нет? Когда мама уехала с Морисом в посёлок, она бегала на берег чуть ли не каждую ночь. Там свет лился, не застревая в пушистых сосновых ветках. Но в те ночи (и десятки следующих!) книга не показала ей ничего.

Вдруг она повернула голову к двери и прислушалась. Ветер. Летящий впереди шороха шагов по сосновым иглам, предвещающий неизбежность встречи. Той самой встречи, что замкнёт ожидание всех этих дней – так кузнец сводит края блестящей полоски в кольцо – неумолимо ведёт, приближая, соединяя, сплавляя воедино...

Она встрепенулась и бросилась к двери, понимая, что в сумраке дома будет беспомощна и слепа. Распахнула дверь и только шаг успела сделать – на крыльце уже стоял он. Рукоять меча за спиной, рука, легшая на тугую петлю у бедра. Быстрый взгляд тёмных глаз и – шаг в сторону, выпустил её за порог. Солнце светило тусклым шаром сквозь зимнюю дымку, ветер сдувал вчерашний снег с крыши и сосен, хлопья, блестя, падали ему на лицо и на плечи. Он чуть поморщился и смахнул их. Ведьма улыбнулась, легонько кивнула, и ветер взял чуть в сторону, снежинки теперь сыпались, минуя крыльцо.

– Здравствуй, Охотник. Я ждала тебя.

– Здравствуй, ведьма. Я нашел тебя.

Он протянул руку. Без перчатки, без подвоха, смуглая широкая ладонь, раскрытая ей. Она вложила свою – худую, бледную руку северянки с чётко проступающим узором сухожилий и вен. Он чуть сжал ладонь, приветствуя. И внутри вспыхнуло, согревая и завершая долгое ожидание и этот день.

***

Ночью еще было по-зимнему морозно, иней шустрыми пальцами пробежался по земле, шершавому дереву стен и оконных рам. Охотник лежал на жесткой лавке, уставившись в черное стекло. За головой его дышала последним теплом истопленная вчера печь, но по ногам тянуло холодом от окна. Он бросил пару коротких взглядов на задернутый полог, ограждавший спальный закуток. Там было тихо. Охотник одним слитным движением поднялся и в два бесшумных шага добрался до занавески. Отдернул ее. Девичья постель была застелена, покрывало чуть примялось у изголовья и в середине. Тонко дымилась свеча у изголовья. Видно, прилегла поверх и ускользнула, пока он в ночном стекле искал отблески звёзд, борясь со сном.

Дверь распахнулась от удара, хлопнула об стену, снег посыпался ему на плечи. Сбежал по ступеням, но следов на посеребренной земле не было. Он стоял, чувствуя, как озноб бежит по спине, по животу, а в ответ ему разгорается злость в груди.

Из дома была только одна тропа – через редеющие сосны в дюны, где мерзлый песок осыпался под сапогами. Но она была босой, легконогой и быстрой, поэтому земля и не хранила её следов. Он бежал следом, полная луна скользила над ним, исполосовав лес тенями. Гнев опалял, затмевая холод зимней ночи. Охотник быстро пересек дюны и на залитом лунным светом берегу увидел ведьму. Она была еще довольно далеко от кромки волн, стояла на коленях перед раскрытой книгой. Страницы светились белым, отражая лунный свет. Она склонилась ниже, шерстяной плащ сбился на бок, волосы свисали прядями вдоль лица и касались земли. Он медлил, пристально всматриваясь.

Ведьма неожиданно выпрямилась, отбросила волосы на спину и, почувствовав его взгляд, обернулась. Глаза её, враз потемневшие, были наполнены страхом. Она захлопнула книгу, рывком поднялась и бросилась бежать – прямо к морю. Многолетняя выучка не подвела – Охотник прыгнул вниз с обрыва, едва увидел этот испуганный взгляд.

Бежать было сладко. Мерзлый плотный песок хорошо держал вес. Он настиг ее по колено в ледяной воде, перехватил за талию, увлекая обратно на берег, но она отчаянно дернулась, вырвалась и, пробежав несколько шагов, остановилась. Взгляд её – напряженный внимательный – скользил по волнам. Ведьма наклонилась и коснулась ладонью воды.

«Подожди!» – хриплый крик слетел с губ.

Но, когда волна отхлынула и поползла вновь, ведьма пошатнулась и сама начала медленно пятиться к берегу. Охотник, не церемонясь, потащил ее к берегу, она то и дело спотыкалась, дрожа всем телом, не поднимала глаз, не разжимала губ, только позволяла вести себя, не обращая внимания на грубую хватку пальцев на своей руке. Он заметил книгу, темнеющую на песке и на ходу подобрал ее, зажал под мышкой.

Дома она рухнула на кровать, подтянула колени к груди и попыталась укрыться своим же плащом. Но Охотник сел рядом, нашарил застёжку у ворота, расстегнул, потом стянул тяжёлую намокшую ткань и набросил одеяло. Сам он, казалось, не замёрз вовсе – так полыхала в нём злость.

Он прошёл к печи, подбросил дров и затеплил огарки на столе. Ведьма, дрожа, приподнялась на локте и, прищурившись, смотрела на него. Взгляд ее теплел, пустота уходила из него. Охотник обернулся. Вчера при встрече глаза её сияли. Голос был мягким и уверенным. Ни капли страха, только завершившееся ожидание и торжество. Сейчас же перед ним была трясущаяся от холода девчонка, которая едва ли понимала, что она делала у моря.

Она села, нашарила в кровати чулки и попыталась натянуть их. Охотник шагнул к ней, опустился на колени, помогая справиться с тугим жестким полотном из шерстяных ниток.

– Держи ногу ровно... Теперь вторую.

Его руки тоже были холодны, но по ее ледяной коже скользили затихающим теплом – как остывающий воск сбегает по свече.

– Что ты искала на берегу?

– Я ходила спросить у воды, – медленно проговорила она и замолчала, но потом с усилием продолжила. – Когда я спросила у ветра, он прокричал мне о тебе. Я спросила у пламени, и оно показало мне дракона. А сегодня море лишь обдало меня стужей, такой ледяной гибельной стужей окатило, что я и не знаю, что думать теперь…

– А о чём ты спросила его?

– О драконах.

Щеки и губы её разгорались алым в тепле.

Охотник, не торопясь, поднялся, взгляда не отвёл.

– О драконах… А что же ты тогда прочла в своей книге?

Ведьма вздрогнула и выпрямилась, взгляд ее вновь ушел вглубь.

– Некоторые сказки повторятся вновь, Охотник. Некоторых встреч нам не избежать... Скажи… Зачем ты пришёл?

– За тобой.

– А кто послал тебя?

– Магистр Дан, – его взгляд стал насмешливым, он скрестил руки на груди и качнул головой. – Почему ты об этом не спросила – у моря, у ветра, у пламени? У своей книги?

Ведьма пожала плечами и вскинула голову:

– Я знаю, у кого что спрашивать. Зачем же я нужна магистру? Орден снова начал свою охоту?

Охотник чуть наклонился вперёд и сказал очень тихо:

– Я охочусь отдельно, запомни это, ведьма. Магистр послал за тобой. Чтобы исцелить того, кого конь унёс после битвы, – добавил он холодно.

Она прикрыла глаза, облизнула губы и медленно проговорила:

– Конь унёс короля?..

– Истинно так, – Охотник присел на корточки у кровати и взглянул все так же пристально, но уже тепло. – Истинно так, моя ведьма, – он легонько коснулся её лица. – И ты должна исцелить его. Лекари отступились, магистерские хитрости не помогли. Лихорадка сжигает короля.

Ведьма сжала его запястья и отвела руки от своего лица – кожа пылала огнём даже от такого лёгкого касания.

– Хорошо. Я пойду с тобой, Охотник.

Он кивнул в ответ и отошёл к печи. Ведьма сползла в кровать, натянула одеяло на плечи.

Охотник сидел к ней спиной, он подложил дров и осторожно прикрыл заслонку. Его линялая рубаха вышоркалась на локтях и на боках, грубые штаны и сапоги тоже служили своему хозяину не один год. Только меч, лежавший на лавке у входа, сверкал как новый, и веревка аркана лоснилась, но ни одно волокно не выбилось, не нарушило цельность плетения. Пепельно-серые волосы он стянул шнурком на затылке, отдельные пряди спадали на шею, касались щёк. Он не спешил оборачиваться, слушал, как потрескивает разгорающееся пламя в печи, думал о чем-то своём.

Ведьма прикрыла глаза, погружаясь в сладкую дрему согревшегося тела, надежно укрытого в коконе кровати...

«Исцелить короля. Так вот зачем ты пришёл. Пришло мое время оставить этот дом… И встретить дракона. Ведь строчки в книге светились алым в лунном свете: «Однажды ведьма и король-дракон встретятся вновь, и придёт её черёд выбирать, какое платье носить – тканое или кованое?.. Ох. Мой черед выбирать».

## Глава 7. Начало пути

На следующий день она проснулась поздно. Долго лежала, прислушиваясь к своему телу и дому. Дом тихонько поскрипывал, вторя огню в печи. Тело уже не помнило ни вчерашний холод, ни жар чужих пальцев на щеке и запястьях, ни ту пустоту, что появилась после того, как у воды спросила… Уснула быстро – провалилась в сон, как в погреб. Схоронилась в темноте. Но наступило утро. И придётся выйти на свет.

Она чуть повернула голову, выискивая Охотника. Он сидел у двери и неторопливо свивал аркан в кольцо. Спиной он прислонился к стене, одной ногой упирался в лавку. Верёвка скользила легко меж пальцев. Этой петлёй он ловил людей...

Ведьма быстро отвела взгляд. Я согласилась пойти с ним. Чтобы исцелить короля. Вот о чём я думать должна! Собрать все коренья и травы, все мамины записи и рецепты не забыть взять. И… Те иглы и катушку ниток, что Морис привёз в последний свой приезд.

«Ты только глянь, дочка! Какие тонкие! Как рыбьи косточки».

«Зачем мне они? Я и шить не умею, мама. Так, как ты – что стежков не видно».

«Возьми, – мама неожиданно остро взглянула поверх шкатулки и тотчас взгляд отвела, точно испугалась, что увидела слишком много, не хотела, не стремилась, но увидела. – Кто знает, какую прореху придётся латать».

Начну, пожалуй, с этой, ведьма ковырнула дырочку пальцем и принялась подтягивать сбившиеся за ночь чулки. Вчера бежала к морю босой, иначе бы не успела – всего на миг получилось ему взгляд отвести, затеплив ту самую свечку, что так сладко, дымно горит и в сон уводит. Только побежать и успела, плащ с крючка на ходу дернула. Холод сперва и не жалил. А потом не до него было. Ведьма перекинула волосы на плечо и принялась плести косу. Причесаться можно и позже, не под его взглядом. Выскользнула из кровати и жадно, долго пила ледяную воду с нападавшими с потолка травинками. Вытерла рот ладонью и обернулась. Охотник склонился над вещмешком и на нее не смотрел вовсе! Что ж… Подошла к кровати и быстро оделась – натянула юбку поверх сорочки, короткий корсаж и шаль крест-накрест повязала. Свет от оконца тянулся слабо, но сумерки были ей только на руку.

Она вернулась к столу. Есть не хотелось, но всё же надо позаботиться о еде на день и в дорогу. Они же отправятся сегодня?.. Ведьма рассеянно опустилась на табурет и принялась теребить кончик косы. Сухарей у нее достаточно, мука тоже есть, а вот сушёное мясо почти кончилось. Много и не надо брать, они же спешат, добраться придётся как можно быстрее. Она вскинула голову. Хм… Не так, как добирался сюда он. Ведьма скользнула глазами к порогу и, решившись, быстро спросила:

– Кто проводил тебя сюда?

– Я шел до посёлка на шхуне. Нашелся один безумец, который рискнул… Потом через лес.

Охотник поднялся и потянулся всем телом.

– Задумалась о дороге? – он улыбнулся.

Ведьма кивнула:

– Какой наша будет?

Охотник пожал плечами.

– Дальней. Собери свои вещи и оденься тепло и удобно, – он окинул её взглядом. – Юбку лучше сменить.

– Хорошо, – она кивнула и отвернулась, пряча вспыхнувшие от досады щеки.

«К поселку я не пойду. И на шхуне не поплыву. Долго, слишком долго. Попробуем иначе».

***

Она собрала вещи и отправила его дожидаться на скалы: «Мне нужно попрощаться с домом. Иди». Лицо ее было сосредоточенным и усталым, она кусала обветренные губы и в глаза смотреть избегала. «Иди же!» – взмахнула рукой.

Море встретило его неласково, ветер гнал тяжёлую воду и тучи над головой. Солёные брызги щедро кропили воздух и скалы, долетая и до лица. Чайки вскрикивали, пикируя. Охотник чуть нагнулся вперёд, всматриваясь в серые шумные волны. Не самое приятное место для ожидания. Ни один корабль не причалит здесь и в хорошую погоду. Он обернулся. Ведьма шла к нему, отводя волосы от лица. Ветер дул, насмешливо срывая слова с губ и заставляя кричать, чтобы быть услышанным. Море ревело внизу под скалой.

– Да, корабль сюда не подойдет. Но есть ещё один путь.

Потуже затянула ремень, схватывающий плащ на груди. Руки в замшевых перчатках так и остались стискивать пряжку, взгляд ушел вглубь.

– Какой?! – крикнул Охотник.

– Конный! – усмехнулась она. И, шагнув ближе к краю, позволила воде пропитать кожу перчатки, рукава куртки, тёплые бриджи, сапоги тонкой выделки.

«Конный!» – он знал, что не успеет перехватить руку, вскинутую вверх в призывном жесте. Серые кони с пенной гривой и ледяными глазами севера неслись к ним, застилая мир.

– Прыгай! Держись! – услышал он сквозь рёв моря, и скала ушла из-под ног.

Охотник успел схватиться за протянутую руку. И морской конь помчал их, то перескакивая с волны на волну, то сливаясь с ней. Они промокли до нитки, её изящный костюм, хранимый сотню лет, отяжелел, вода текла ручьём. Конь рвался вперёд, она с большим трудом, прильнув к шее, шептала слова в пенящуюся гриву.

– Держись! Держись за меня! – крикнула через плечо. – Иначе сбросит, он не примет тебя!

И руки сами сцепились, обхватывая её талию, прижимая к себе так, что и вода не могла разбить.

Буря промчалось по всему побережью, слизывая лодчонки и дощатые причалы.

***

Море выбросило их на западном побережье. Прямо на песчаные дюны, сплошь утыканные пучками травы, сухими и жесткими. Хватаясь за них, ведьма поднялась на склон. Мокрая одежда тянула к земле, воздух здесь был уже прогрет солнцем, весна звенела трелями птиц, летела тонкими ароматами пробуждающейся земли. Охотник поднялся следом и потянул ее за руку, ноги его глубоко увязали в рыхлом песке.

– Идём, вон в той роще и обсохнем, и умоемся. Видно, твои кони знали куда нести, здесь недалеко родник пробивается.

– Нет, не знали, – тихо ответила она. – Я просто устала их держать.

Он обернулся на ходу, недоумение и досада мелькнули во взгляде:

– Ты могла бы и предупредить! Я бы использовал аркан.

– Твоя петля! – ведьма невольно скривила губы. – Этих коней… Не удержать ничем. Кроме имени, – добавила она глухо.

«Имени, что я вряд ли отважусь произнести ещё раз».

Ведьма сидела, сгорбившись, у костра. Её всю укутывал плащ Охотника. Это единственная вещь, что не промокла после скачки. Сам Охотник развешивал тяжелую задубевшую от соли одежду на свой аркан, натянутый между вбитыми в землю сучьями. На нём были запасные штаны, отсыревшие в вещмешке, но вполне годные для носки. Закончив, он сел к костру и принялся чистить и полировать свой меч. Его смуглые руки ловко перехватывали оружие – рукоять, лезвие, правая сторона, левая. Ведьма смотрела, не отрываясь. Чужая нагота лишь первые мгновения колола глаза. Её прежний мир был соткан из сосен, скал, моря, чаек, оленей, рысей, люди в нём были редки и, в основном, укутаны в плащи и меха. Игра солнце на смуглый коже заворожила её. Она облизнула губы, снова ужасно хотелось пить. Хотя Охотник набрал полную флягу, но она быстро закончилась. Надо сходить к ручью самой. И смыть всю соль, осевшую на коже. Когда пенная грива заливала лицо, совершенно не думалось о том, что будет, когда она схлынет. Неужели он правда надеялся удержать их своим арканом? Ведьма перевела взгляд на серую, плотно скрученную верёвку, провисшую под тяжестью одежды.

– Ты сам сплёл её? – вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела подумать – зачем.

– Конечно, – он спокойно отложил меч и тряпицу, подбросил сушняка в огонь и сел напротив, подобрав ноги. Посмотрел на её старательно склонённое лицо. – Моя петля способна на многое. Ты не успела этого узнать лишь потому, что я не захотел. Ты сама захотела пойти со мной.

Она улыбнулась, но головы не подняла, лишь вспомнила искры, веером рассыпающиеся от угольев в печи, его лицо, озаренное этим огнём и легкий жест сожаления, с которым он закрыл заслонку. О чем ты жалел тогда, Охотник?.. Но спросила она не об этом.

– Где мы?

– На западном побережье, недалеко от Мельничной Переправы, ниже по течению Быстро-речки – столица. Дней пять пути, если найдем лошадей.

– Тогда поспешим.

Охотник качнул головой:

– Мы пойдём завтра, на рассвете.

Она на мгновение продлила взгляд и кивнула.

А потом встала и пошла меж деревьев к ручью, плащ волочился по траве и песку. Он проводил её взглядом и повернулся к костру.

В плаще ей было тепло, босые ноги кололи веточки, старая трава и семена. А вот у ручья было топко, влажно… И тихо. Она сполоснула лицо и быстро поднялась. Завтра снова будет путь. И ни единой опоры! Чужая земля, другой воздух – нежный, теплый, даже вода не такая студёная. Она тряхнула головой. Я сама решила оставить дом. Поправила сползший плащ, подобрала полы. Не испачкать бы его в грязи. Необычная ткань, легкая как пёрышко. Хранит его запах и его тепло. Ведьма склонила голову, знакомый уже жар прошелся по лицу. Знает ли он, что рождают его взгляды и редкие прикосновения?.. Огонь костра и огонь в печи – подвластны мне, пламя свечи станцует в такт моему дыханию, если я захочу. Но не этот жар, что бежит под кожей к сердцу. Она выпрямилась и одним движением стянула плащ с плеч, прижала на мгновение мягкую ткань к лицу и бросила его на ветки прибрежных кустов. Осторожно переступила со скользкого берега в воду. Всего несколько быстрых шагов, пара скользящих движений ладонями по груди и плечам. Холодно! Но зато утихает жар внутри, там в животе и у сердца…

Она выбралась на берег, хватаясь за гибкие ветви кустарника, и снова завернулась в плащ. Отыскала взглядом солнце, забежавшее за облако. До заката еще далеко, но свет уже золотой, теплый. Её первый вечер на этом берегу. Она вдохнула. Вроде бы пахнет так же – солью с моря и песком. Только сосен нет. Зато уже есть новая зеленая трава – сквозь прошлогоднюю, есть крохотные желтые цветки, и эта быстрая вода, деревья в зелёной дымке… И человек, что ждёт меня у костра.

Охотник подбросил пару веток, сушняка хватит на всю ночь. Одежда должна успеть высохнуть. Он улыбнулся, вспоминая скачку и бурлящую гневную воду вокруг. Её слова приручили морского коня.

– Хм… А есть слово, способное высушить замшевые сапоги и зимний плащ в полчаса?

– Есть, – её голос за спиной дрожал от смеха, – но я не скажу его, Охотник. Я тоже хочу встретить рассвет здесь.

***

Спать они легли по разные стороны костра. Ведьма снова завернулась в плащ – он укрывал теплой волной, Охотник же просто набросил подсохшую рубашку, казалось, что огонь горит в нем самом, греет изнутри. Он смотрел в небо, на звёзды. Она смотрела на багряные угли, изредка сыпящие искры. Иногда она переводила взгляд на него, но огонь мешал увидеть что-либо кроме темного силуэта. Вздохнув, она хотела уже перевернуться на бок – спиной к костру, но Охотник вдруг сел и тихо произнёс:

– Дитя, ты видишь суть вещей, смотришь в сердце бури и повелеваешь ей. Но на человека так смотреть нельзя. Ты видишь его сердцевину и думаешь, что знаешь его. А это не так. Любую суть можно исказить. На человеческих сердцах наросло столько слоев гнили – гордыни, лжи, амбиций, страхов, что он и сам не помнит о своей сути, о том, каким был рождён. Человек сильно изменился. В его сердце так просто не заглянуть. Да и оно может запросто солгать тебе. И себе.

– Ты думаешь… я неверно увидела тебя?

«Но ведь тогда, при встрече, когда мы просто руки друг другу подали, мы видели друг друга, видели насквозь, до самого сердца! Я не могла ошибиться!»

– Я не знаю, что ты увидела.

Она помолчала.

– А драконы? Драконы тоже так изменились?

Он помолчал.

– Не знаю, – глаза блеснули остро и хитро. – Ты – та-кто-знает. Так что знает о драконах моя ведьма?

Она отвернулась. Жар сам собой поднялся в груди, но не прежний, щекочущий нутро, а гневный – как он смеет! Он не верит, ни капли не верит, что я могу что-то знать! Дразнит и насмехается – для чего? Чтобы разозлить? Разбудить, заставить вспомнить?..

Она закрыла глаза. Что я знаю о драконах? До того, как увидела чёрного дракона в пламени свечи, во сне я видела еще одного – багряно-алого с золотым хвостом. Он реял над тем плато, которое показал мне Морис. Сон был очень быстрым, но долго звучал отголоском песни – кто-то пел на берегу и ветер нес песню, вплетая ее в облака. Грустную прощальную песню. Песню о последнем полёте.

## Глава 8. Магистр Дан

Дан видел, как за окнами внизу за городом совсем почернели поля – снег сошел с них. Это и прибывающее солнце всё сильнее напоминали о том, сколько дней прошло с тех пор, как вернулся король. И ночей.

Ночей, наполненных жарким бредом и яростью. Словно в нём боролись две сущности, и ни одна не хотела уступать. Рана у него на плече всё никак не затягивалась, и от неё тянулись чёрные нити, прорисовывая дорогу вен. Кожа на запястьях и лодыжках огрубела, потом кисти рук и ступни покрылись нежными чешуйками с чёрным отливом. Но после одной из особенно яростных ночей чешуйки побледнели и словно вросли в кожу, скрылись под ней.

Дан наблюдал, как лицо короля, молодое, красивое – безупречное сочетание – осунулось, как резко очертились скулы, проступили складки у носа и губ, как сами губы побледнели и стали горькой линией рта. Огонь сжигал его изнутри. И магистр так и не узнал, как его потушить. И надо ли тушить.

Ни травы, ни его собственное умение не смягчили лихорадку. Крохотные частички Камня помогли понять, что за огонь терзает короля, но пойти дальше и попытаться не только увидеть этот огонь он не смел. Были ночи, когда лишь цепи и сонные настои могли сдержать короля, когда его рана снова вскрывалась, а силы убывали к утру. Таких ночей становилось всё больше. Оставалась одна надежда, что Охотник привезет с севера ту-что-знает. Ведьму из Ведьминого Дома.

Призрачная надежда, надо сказать. Только другой всё равно нет. Магистр снял медное кольцо с свитка и развернул тугое полотно. Но строчки плыли перед глазами. Квартальный отчет казначея – столбцы цифр и мелких буковок. Не сейчас. Он бросил свиток на стол и тот, подскочив, свернулся – два равных завитка мягко встретились боками. Дан поднялся и оглядел заваленный бумагами стол, бокалы с недопитым отваром, высокий блестящий чайник и потемневшую от времени чашку – пару к нему. Из этой чашки пил еще отец. Грэм разрешил оставить ее себе. «Мне ни к чему – я не пью столько чая, от него вяжет во рту». Сказал беспечно, взъерошил пятернёй кудри, откинул их со лба, но рот дернулся в смущенной усмешке. Дан тогда так и не понял, что смутило брата: то, что он угадал, понял, что эта кружка не просто память об отце, но и подтверждение того, что смерть отца не отняла у него статуса старшего брата, правой руки, наследника, хоть не признанного официально. Статуса известного только им двоим. Для всего двора Дан был магистром ордена Камня – в глаза. А за глаза – белым бастардом, безродышем, серой тенью за королевским плечом – что нынешним, что прежним.

«Ты сам выбрал эту дорогу», – напомнил себе магистр и позвонил в колокольчик.

Колин вбежал сразу же, видно, опять дремал под дверью.

– Прибери здесь. Грязную посуду снеси вниз. А чашку… отмой сам. Спроси у своих кухонных подружек, чем лучше чистить серебро.

Мальчик оторопело кивнул. Переспрашивать не стал. Дан поправил плащ, стянул его пряжкой у горла, достал пару перчаток из ящика стола. Белое сукно расправилось по руке, четко обрисовав каждый палец.

Колин украдкой наблюдал за магистром, составляя бокалы на поднос.

– Я буду у начальника гарнизона. Отобедаю тоже у него.

– Хорошо, ваша светлость.

– Орденосцев с срочной почтой отправляй к капитану Освальду.

– Да, ваша светлость.

«Ох, и припекло магистра его одиночество, раз решил сам к капитану идти, да еще обедать там. – Колин отставил нагруженный поднос, почесал в затылке. – Из камина не мешало бы выгрести золу. И свечи оплывшие сменить. Бррр, как только сидится в такой стуже. Может, от нее и сбежал погреться? Никогда камин сам не разожжет – забывает! И в подвале ночует, а там зуб на зуб не попадает, приходится рукавицы надевать... А чашка! Чего это ему взбрело? Годами не давал никому прикасаться. Берёг. Конечно, самого покойного короля Кана памятка… А ну как я испорчу? Головы не сносить, – он покосился чайный набор и вздохнул. – Красивый. Я уж постараюсь. Мама не зря учила быть бережным с такой… красотой».

Магистра как обычно сопровождали два орденосца. Для оперативности, как говорил он. Отправить срочную весть или принять – из рук в руки, минуя лишние глаза и уши. Юный Колин был «прикреплён» к кабинету и личным покоям. Его придверный мальчик. Верный, смышлёный, в меру молчаливый. Сирота. Их он видел за версту. И, не то чтобы жалел. Но проникался чувством родства. Сам он хоть и рос при отце, но присутствия матери лишился достаточно рано. И так и не смог ее отыскать после того, как умер отец. При его жизни он старался ничем не выдать своей тоски по прежней жизни. Это у него хорошо получалось – не выдавать. Скрывать свой дар. Мысли. Чувства. Отец же и научил. «Тебе всю жизнь придется носить двойную броню. Ведь бить будут исподтишка. Особенно, когда меня не будет рядом. Но чем меньше ты покажешь своих слабых мест, тем сложнее будет нанести удар».

Магистр шел по коридорам, молча принимая елейные поклоны, сдержанные реверансы, гордые, едва заметные кивки. Пока король лежит в забытьи и его печать висит у пояса, он сполна собирает эту жатву лицемерия, страха, желания выслужиться. Магистр не привечал никого. Он окружил себя стеной орденосцев и через нее руководил. И это тоже был завет отца. Когда стало ясно, что большинство осколков погасло и сила Камня утрачена безвозвратно, король Кан не дал распустить орден. «Нет. Вспомни, для чего изначально был создан орден – для опоры. Орденосцы искали предателей, следили за исполнением законов. Магистры хранили знания и вершили суд. Я знаю, что это был за суд! И чем он обернулся. Но те времена прошли. Сейчас Грэму и тебе – да, тебе тоже – понадобится опора. Когда король, теряет крылья, и не может одним ударом выжечь всех недовольных или слишком жадных до власти, то кажется, что такого короля можно и сменить. Особенно юного короля. Молодого, беспечного, пылкого. Такого как Грэм. О, я уверен в нем, не переживай. И в тебе тоже. Но и в тех, кто десятки лет следит за троном, я не сомневаюсь. У нашего королевства нет внешних врагов. Мы защищены от вторжения. Но не от внутренней смуты. Недовольство копилось годами. Если им умело воспользоваться, то можно разжечь пожар. Считай, что орденосцы – это те, кто будет его гасить. Набери достойных юношей. Выучи их, пусть станут твоими псами».

«Не псами, отец, – Дан невесело улыбнулся про себя. – Верными людьми, способными умереть за своего короля. И Грэм станет именно таким королем. Если его не сожжет лихорадка!»

И без того строгое лицо магистра на мгновение застыло в гримасе.

Но в капитанскую будку Освальда, он вошел с бесстрастным выражением.

– Капитан.

Освальд ОРей сдержанностью не отличался, он едва успел скрыть досаду, отложил недокуренную трубку и поднялся.

– Моё почтение, магистр.

– Отвлек?

Дан пересёк комнату и подошёл к узкому окну-бойнице. Ставень убрали – день выдался погожий. В будке капитана, расположенной над караульными казармами, было темно, дымно и не прибрано. Хотя обстановка была по-походному скудной – койка, застеленная шерстяным покрывалом, стол у окна, пара табуретов, крюки на стенах, на которых висели щиты и составные части доспеха, поблескивал резьбой арбалет, в углу громоздились сапоги, у самого входа висел чёрный гвардейский плащ с белой вышивкой у ворота. Капитан Освальд был одет в дублет с стальными заклепками на поясе и груди. Он уступал Дану в росте, но отличался крепким сложением, годы отметили его стриженные волосы серебром, легли сетью морщин у глаз.

День уже перевалил за полдень и капитан, давно закончивший утреннюю тренировку и смотр, коротал время ожидания обеда с любимой трубкой. Он усмехнулся и взмахнул рукой, приглашая садиться.

– Не ожидал увидеть вашу светлость здесь.

Дан отвернулся от окна, бросив мимолетный взгляд на пашни с пестрыми фигурками людей и волов.

– Берегу ваше и своё время, капитан.

– Кхм.

– Обед подадут на две персоны, – Дан позволил себе улыбку. – Из таверны «Крапчатый Бык», верно?

Капитан кивнул и рассмеялся, потом с сомнением посмотрел на трубку, оставленную на столе, но отмел этот вариант. Момент тишины прошел.

Они сели за маленький стол друг напротив друга, магистр ослабил пряжку у ворота, стянул перчатки и спокойно сказал:

– Они взяли коней у Мельничной переправы.

Капитан мгновенно подобрался, глаза его остро и живо блеснули.

– Быстро он управился. Есть версии, как они оказались на западном побережье?

Дан пожал плечами.

– Даже на самом быстром судне они б не успели. Значит, нашли иной способ. Скажите, капитан, – Дан коснулся края переполненной пепельницы и передвинул ее на центр стола. – Вы верите, что он доставит ведьму сюда?

– Мое мнение не изменилось, милорд. Я считаю, что Охотник – единственный человек в королевстве, способный привести ее. И, да, в его верности королю я тоже не сомневаюсь.

Дан некоторое время пристально всматривался в собеседника, но так и не кивнул в ответ, качнул головой и медленно ответил:

– Лишь ваше слово стало порукой ему. Впрочем, вы знаете это.

Стук в дверь прервал их. Слуга внес уставленный снедью поднос, магистр и капитан молча ждали, пока он расставит тарелки и наполнит бокалы – посуду взяли из королевских покоев. От жаркого поднимался пар, дразнил мясным духом и специями – перец, лавр и еще какая-т мелкая травка, очень ароматная… Розмарин. Дан чуть сморщился и качнул ладонью, отводя запах в сторону. Леди Хай любила ее не только за сходство с своим именем. А он не любил именно поэтому. Жаль, воспоминания не отогнать движением руки.

Капитан бросил внимательный взгляд и принялся за еду. Шипучий эль оседал пузырьками на его усах. Они молчали, тщательно пережевывая жилистое мясо.

– Гм, да. Еда в таверне уступает королевской кухне, не обессудьте, ваша милость. Но сытная. А у ж лучшего эля, чем у них не сыщешь.

– Эль и вправду хорош. Ваше здоровье, капитан, – Дан отсалютовал бокалом.

Капитан Освальд ОРей служил его отцу и служил исправно. Он обучал гвардейцев в Чёрном Доме, годами сопровождал новобранцев в гарнизоны. И Охотника он знал лично, хотя никогда не освещал подробности знакомства. Он всегда был скуп на слова, но уж если говорил, то был готов отвечать головой.

– Скажите, магистр, – капитан отодвинул тарелку с крошевом и утер рукавом губы. – Вы ведь уже отправили своих людей на тракт?

Дан кивнул, задумчиво крутя бокал с недопитым элем.

– Они никого не встретят там.

Дан припечатал бокал к столу. Ножка опасно звякнула и надломилась. На лице магистра не дрогнул ни один мускул. Капитан выпрямился и заглянул в кувшин – осталось ли еще. Плеснул себе и, не церемонясь, протянул бокал магистру.

– Но ведьму он доставит королю, будьте покойны. Охотник ходит своими путями. Ну и… не стоило вам посылать орденосцев.

– Гвардейцы были бы лучше? – голос магистра звучал глухо и устало.

– Пустая дорога была бы лучше всего, – капитан поставил бокал на середину стола.

– Как человеку, который служит королю, ему бы следовало выбирать кратчайший путь, несмотря ни на что. Но он выбрал другой, – Дан взял переломленный бокал и задумчиво посмотрел на скол.

– Важен не только путь, но и результат.

– И время, Освальд. Время, которого нет у короля.

Капитан мгновенно подобрался.

– Все так плохо?

– Силы убывают день ото дня.

Вертикальная складка глубоко пролегла через смуглый лоб капитана.

– Быть может…

– Нет, – Дан быстро и легко поднялся. – Что сделано, то сделано. Охотник назначил цену, я согласился на нее, считая, что эта награда удержит его от измены. Но либо он лукавил с самого начала, либо, – магистр внимательно посмотрел на капитана, – все же выполнит порученное. Какой бы ни была награда – нужной ему или нет.

Капитан продолжал хмуриться и осторожно потёр подбородок.

– Сам назначил цену, говорите…

– Да. Прямо как в старой сказке: то, что лежит в кармане, то и будет наградой мне.

– Что?

Магистр улыбнулся, натягивая перчатки:

– Только он, в отличие от сказочного героя – не угадавшего – знал, что я ношу в кармане. Удивительное совпадение, не правда ли? Не хмурьтесь, капитан. Я никого не имею в виду. Только лишь то, что он действительно знал, что у меня в кармане. Не с чьей-то подсказки. Сам по себе.

– Магистр, – капитан поднялся и порывисто шагнул к нему, но сдержал себя. – Вы ставите под сомнение всё, что делает этот человек из-за его давней вражды с орденом? Но ведь… вы и сами порицаете то, что делали орденосцы.

Дан на мгновение замер, потом взгляд его потеплел, и совсем другая улыбка тронула губы.

– О, нет. Не его вражда, а то, как он враждовал. Он не был честен. Он заманивал в ловушки и не щадил никого. Спасибо за трапезу, капитан, – Дан легким кивком головы оборвал возражения. – Я рад был разделить ее с вами.

Капитан поклонился, прижав руку к груди. Престранный вышел разговор. Магистр с Охотником играют в игру – кто кого перехитрит. Но капитан твёрдо знал, что не ошибся, указав на Охотника. Как и не ошибся, тайком сведя его в подвал и показав короля, мечущегося в забытьи. Желваки тогда ходили ходуном на лице Охотника, рот исказило горечью и злостью.

«Так не должно быть! Не должно!»

«Поспеши найти ту, кто может исправить это. Изо всех сил поспеши! Этим ты послужить своему королю».

Он отчётливо помнил лицо Охотника в тот момент, и это никак не вязалось со словами магистра о выбранной цене. Для чего это ему? Обманный шаг, уступка? Чтобы поверили, а сами дали в руки желаемое? Чего же хочет на самом деле этот человек?

Капитан сердито потер подбородок и поискал взглядом любимую трубку.

Вот она, на столе. Даже если Охотник обманул меня, главное, чтобы он не обманывал самого себя. Больше полувека он состоит на службе у короля. И теперь его преданность так необходима! Освальд сжал черенок старой трубки, нашарил в поясном кошеле огниво и разжег ее. Уселся на скрипнувший табурет и посмотрел на стоящий в центре бокал. Юному королю нужен каждый. Магистр же не желал делиться своей ношей ни с кем. Быть защитой и опорой до конца. Даже когда это не в твоей власти. Любовь тоже может ослепить – настолько, что протянутая рука помощи видится ножом. Разве кто-то может любить так сильно, как я? И столь же верно и честно служить? Магистр-магистр, быть может, Охотнику потому и приходилось скользить угрём, обманывая и ускользая, разя исподтишка, что служил он не только королю, но и своему сердцу? Он уводил людей от орденского суда. Лишь усыплял дар, не отнимая его. Он сражался безжалостно с орденосцами, сражался с несправедливостью. Да, не гнушался ничем. Ведь те, кто потерял свою честь, признают только одну силу – ту, которая превосходит их собственную.

***

Оставив капитана, Дан подумал, что, несмотря ни на что дозорных надо послать еще и к Легкому Дому. Он коснулся кусочка кристалла в кармане – чёрного беспросветной чернотой, утратившего свой блеск и прозрачную глубину, но отозвавшегося, когда Охотник шагнул в комнату. Вдруг тот, кому понадобился осколок Камня в награду, предпочтёт ему живого дракона? Почему бы и нет, ведь с ним – та, кто знает.

Не имя, а насмешка. Раньше так называли ведьм. Вернее, они сами так себя называли. Дан прикрыл глаза, позволяя строчкам появиться.

– Глупец! Мы – те-кто-знает! Мы память и сила!..

– Вы были ими. Вас не останется в королевстве. Ни одной.

Ни одной и не сталось. Кроме той, что живёт на севере, в Ведьмином Доме. Год назад он нашел в архивах старый набросок – карту-схему Домов королевства, датируемый 50-м годом, с краткими заметками некого сэра Грэби, королевского архивариуса. Дивный, Закатный и Верхний Дома тогда ещё строились, но этот был обозначен четко и подписан предельно ясно: «Ведьмин Дом – последнее звено в цепи Домов, хранящих королевство. Живет там королева Эдайна, оставившая двор в десятый год правления короля Эр-харда, первого этого имени». Больше ни единого слова не смог он отыскать о королеве и её судьбе. А на всех архивных картах, начиная с первого столетия, полуостров Коготь значился незаселённым… Ведьмин Дом. Королева Эдайна. Как всё перепуталось! В какой неразрывно плотный клубок сплелось! А у него в руках лишь обрывки нитей. Намёки, неломолвки. Строчки из писем, отчётов, чудом уцелевшие наброски карт.

Магистр на мгновение остановился на лестничном пролете, ведущем наверх в Белую башню. Ему нестерпимо хотелось вырваться за пределы этих стен, оставить позади груду свитков на столе, кипу не просмотренных донесений и мчаться как прежде по заливным лугам и пашням столичных предместий. Но тот, кто всегда сопровождал его, лежит сейчас в бреду, цепи тянутся через его грудь поверх одеяла, а чешуя темными пятнами покрывает щеки и лоб... Поэтому Дан позволил себе лишь глоток свободы – поднялся на смотровую площадку башни и долго стоял там, овеваемый влажным ветром с Зеркального озера.

Столица раскинулась внизу, озарённая весенним солнцем. Черепичные крыши, медные вывески, перебрасывающиеся солнечными бликами с окнами тех домов, что побогаче. Фонтаны на трех главных площадях – торговой, которая была ближе к пристаням, театральной, рядом с замком, и той, что раньше звалась судной… Там на месте бывшего постамента теперь высилась круглая каменная чаша, весело журчала вода, птицы плескались в лужах, хозяйки наполняли кувшины, приезжие поили лошадей. Последний орденский суд прошел на ней полсотни лет назад. А после добрые люди долго обходили её стороной, даже собаки не приходили погреться на нагретых солнцем камнях. Только трава прорастала сквозь каменную кладку. За площадью закрепилась слава дурной. Но десятилетний мальчишка, приехавший с лесного хутора, этого не знал. И он полюбил это одинокое заброшенное место. И однажды рискнул спросить у отца, что там было прежде. Отец сперва и не понял, о чем речь, лишь описание приземистых длинных домов с решетчатыми окнами помогло ему вспомнить.

«Там раньше проходил суд».

Дан непонимающе нахмурил белесые брови, он уже бывал в длинном арочном помещении, где под стук молотка проходили десятки заседаний в день. Но вершить суд на площади?

«Какой суд?» – прошептал он.

«Суд Камня. Орденский суд. Суд над предателями, – отец устало махнул рукой. – Суть одна. То, что затевалось в назидание, стало нашим проклятием».

Тогда он не посмел спросить больше. Напрямую. Но в библиотеке на него наткнулся магистр Элдан, как раз работающий над историей ордена. Старость еще не сделала его беспомощным, и он сполна одарил знаниями юного бастарда, ставшего его помощником. Дан узнал, что в 199 году от основания королевства человек по имени Данрок (он был, кажется, королевским стряпчим) нашел в стене Черного Дома камень: расширяли комнату, отведённую под архивы, и когда прорубали стену, черный кристалл выпал из трещины ему в ладонь. И заблестели искорки в глубине, гулко – вторя ударам сердца – зазвучал голос. Данрок обрел великую силу. Но он был человеком, не драконом! Хотя, говорят, в его жилах тоже текла кровь королей... Ему удалось расщепить Камень. Он дал осколки другим магистрам, и они разъехались по Домам, по городам и крупным посёлкам, там набирали орденосцев – искусных воинов, желающих послужить королю.

В уставе ордена было написано: «Магистру, носящему Камень надлежит быть предельно чутким и точным. Лишь тот дар, что несет угрозу жизни, спокойствию, порядку, королевской власти может быть поглощён, дабы избежать больших несчастий и разрушений. Использовать силу Камня в своих личных целях воспрещается под страхом лишения должности и права носить Камень». Но, изучив десятки протоколов за 220-230 гг, Дан увидел, что слова устава не много значили для тех, кто носил черные крупицы Камня в кольце или на цепочке. Разыскал он и причину, по которой орден вообще начал охоту на владеющих даром: «Сильнее орденосца та, что повелевает четырьмя стихиями. Опасна и хитра. Верить нельзя. Ибо сила её стремится только приумножать свою силу. Я знаю это совершенно точно. Сила Камня позволила мне увидеть скрытое. Даже за сотней веков. Камень помнит, кто спрятал его в стене и зачем».

Так писал первый магистр королю Гехаду II. Жаль, он не указал точно, кто именно спрятал Камень в стене. Первая ведьма, появившаяся в Ведьмином Доме? Она же первая королева. Эдайна. Или это была другая женщина, наделенная таким же даром? Желала ли она украсть силу дракона или только усмирить ее?..

Дан десятки раз перечитывал уцелевшую переписку магистра Данрока, пытаясь найти ответы на свои вопросы, но так и не смог поверить в то, что только зависть магистра силе тех, кто владел даром четырёх стихий, положила начало долгой и беспощадной охоте, приведшей к расколу.

Нет, было что-то другое, что-то большее. То, что разбудило в Камне жажду, неуёмную жажду власти. А уже Камень разбудил эту жажду в Данроке. Орден рос и креп, а короли-драконы теряли силу, все реже и реже поднимались в небо, взгляд их – взгляд сердца – терял зоркость, вскоре они отправлялись в один-единственный полёт – перед смертью. А в конце концов лишились и этого... И произошло это тогда, когда осколки Камня начали гаснуть, и орден распался. Осталось одно название да дурная слава. И осколки. Ему удалось собрать почти все. Кроме тех, что еще раньше попали в руки к Охотнику.

Дан медленно обходил башню по кругу. Ветер взвивал флаг на шпиле, тянул пряди его волос. С северной стороны видны были сады и пашни, ленты дорог, с востока – лес, в котором затерялись мелкие хуторские хозяйства. Дан коснулся рукой прохладной стены и вскочил на парапет между зубцов. Ветер толкнул в грудь, скользнул поверх плеча. Это была его земля, его королевство, а этот замок стал его домом. Хотя, попав сюда десятилетним мальчишкой, он сперва возненавидел в нем все – гулкие коридоры, с мигающими факелами и темными фигурами стражей у покоев отца, холодные белые стены, прикрытые гобеленами и коврами, высокие арочные окна во внутренних галереях и узкие, с тяжелыми деревянными ставнями, во всех остальных помещениях. Включая его спальню, с тайным ходом через гардеробную. Дверца была занавешена зеленым гобеленом с лисами и волками, бегущими по кругу. Он помнил, как в бессилии бил кулаками по стене, запирая крик в себе, как понял, что удары отличаются – камень звучит не так. Как ощупывал дверцу, нашел тайный рычажок и вышел в темный коридор. Прошёл его наощупь, чуть не полетел кубарем вниз, когда начались ступени, но удержался и оказался в замковой кухне. Там теплился очаг, и поваренок дремал подле на скамейке. Пахло расставшимся тестом и кислым вином – кухарка оставила мариноваться мясо в горшке, плотно обвязав его холстиной и убрав на полку, чтобы мыши не погрызли... Он постоял растерянно, а потом заметил на столе поднос со стаканом молока и горкой печенья. Тот, кто оставил это, знал, что он придёт. Знал о тайном ходе. Дан не любил сладости, но это печенье съел и выпил всё. Молоко было сдобрено медом и специями. Отец не сказал, чьей была комната, в которой его поселили. Она находилась довольно далеко от королевских покоев, окно выходило в двор. Не каморка. С отдельной гардеробной, в которой он и обнаружил дверцу… Сейчас он понимал, что не отец выбрал ее. А та, что позже доверила ему самое дорогое, что у нее было – сына. Королева Каролина. Веселая и стремительная. Выбрала, чтобы защитить чужого сына, мальчишку, почти сироту – такого же, какой была она. Свой смех Грэм унаследовал от нее. Такой громкий в детстве, что птицы вспархивали с карнизов. Дитя, дарившее свою любовь так щедро, что невозможно было не ответить. Этот смех не должен умолкнуть. Он не позволит. Дан уперся ладонями в каменные зубцы, закрыл глаза, ветер бил в грудь, трепал волосы всё сильнее, словно хотел сорвать его со стены. Нет. Грэм будет жить! Ни чёрный дракон, ни лживый пройдоха не отнимут у него брата! Орденосцы сегодня же поедут и к Лёгкому Дому, и к Чёрному. Он разошлет своих «псов». И они приведут сюда Охотника и его добычу. Одному ему не устоять, не ускользнуть. Не в этот раз.

Мой брат откроет глаза. И обретет свои крылья.

Магистр спрыгнул с бруствера на площадку. Пригладил волосы ладонями, поправил ворот плаща. Губы чуть сжались, привычная маска легла на лицо. Он спокоен, собран и непроницаем. Его боятся, ему не доверяют – никто, кроме верных «псов» и стайки мальчишек-сирот, добывающих ему слухи и шепотки на площадях и рынках. Он – серая тень за плечом, белый бастард. Магистр ордена Камня. И преданный брат, чьим ногам ступени считать – вниз, вниз, к основанию башни и через переход в восточное крыло, в лазарет, варить сонное зелье да цепи крепить, промывать рану и гадать, нарастёт новая чешуя или скроется под кожей старая?

## Глава 9. На перепутье

Твой дар – читать следы,

твой дар – знать наперёд,

куда шагнёт тот,

кто впереди.

Ставить ловушки,

петли вязать,

считать шаги.

И нападать.

На Мельничный Переправе им удалось взять коней, обычных рабочих лошадок, но вполне резвых, молодых. Они выехали на широкий ровный тракт, уже немного подсохший после весенней распутицы. Ведьма старалась подстроиться под неторопливую рысь своей гнедой кобылки, мысли ее были не столь ровны, как и шаг лошади. Однако скачка заглушала тревогу ожидания – что там впереди? Если забежать мыслями за поворот, а потом еще за один, и еще… Эта дорога вела в столицу. Король ранен, он ждет меня. Но в силах ли я исцелить его рану? Я пообещала поехать только потому, что хотела ехать. Хотела дорогу. Но едва ли конечную цель, к которой он ведет меня.

Ведьма посмотрела на Охотника. Он выбрал себе крупного, но ленивого коня. Ее лошадка была резвее. Казалось, пустись она вскачь – легко бы оторвалась от него. Но едва он протянул руку, показывая, что пора сбавить темп, как это мнимая свобода исчезла. Он подъехал ближе и придержал повод ее лошадь за повод, они шагом съехали в лощину. Здесь нежная зелень ласкала глаза, трава, листья – всё было настолько новым, что было жаль ступать и касаться. Но кони невозмутимо принялись жевать, едва им ослабили поводья.

– Поедим и мы. Привал.

Она неохотно спешилась. Потрепала лошадку по гнедой холке, сняла вещмешок. Зимний плащ и камзол были упакованы, на ней осталась только рубашка и бриджи, волосы убрала в косу.

– Сходи за водой, – Охотник бросил ей котелок. – Ручей поищи вон там, где ивы. А я расседлаю коней.

Котелок она поймала, а вот от его взгляда предпочла увернуться.

Шагала, раздвигая упругие ветви ив. У ручья было свежо и грязно. Она постояла тут, позволяя воде смыть всё лишнее, всю шелуху. Вспомнила, как их встретили люди в деревне – взгляды, шёпот, смех. И совсем другие лица! И такая красивая, уже почти летняя одежда, вышитые рукава, ленты в волосах... А потом поля и рощи, звенящие весной, птицы, их перекличка на рассвете.

«Нет, – внезапно поняла она. – Это не шелуха. Север так прочно сковал меня, что я и забыла, что мир больше, чем берег, запорошенный сосновыми иглами. Но вот – один пьянящий глоток, и ледяная скорлупа, в которой жили мы с матерью, треснула. Я хочу быть здесь. Хочу узнать, куда ведет дорога».

Она наклонилась и зачерпнула воды. Обратно шла осторожно, несла котелок в ладонях. Передала его Охотнику и улыбнулась.

– Набрала. Достаточно?

– Да, – сказал он и добавил. – Ты вернулась.

– Да, – ответила, встречая взгляд.

– Хорошо. Это очень хорошо. Я попробую рассказать тебе… Через день ты будешь в столице. Одна. Моя работа – привести ведьму. Твоя – исцелить короля. Но ты еще слишком крепко спишь... Просыпайся! Твои сны становятся явью, пришла пора сшить их воедино.

Она вздрогнула.

– Ты ничего не знаешь о моих снах. Ты не мог их видеть!..

Тихо и чётко, сыпя соль и крупу в кипящую воду, он говорил:

– Не всегда нужно видеть, ведьма, чтобы знать. Короля тоже никто не видел, но видели его коня, вороного, в чёрных доспехах, могучего фриза, измученного скачкой, с подпалённой гривой, с пеной у рта, с ужасом в глазах. Видели и доспехи короля, гнутые и в крови. Магистр увёл его к себе в покои. Без слуг, только со орденосцами. Они и слова не скажут без его дозволения. Да, короля не видел никто с того дня, как он вернулся из Лёгкого Дома. Но приказ, вручённый мне, был скреплён его печатью, его кольцом. И магистр не врал, когда говорил, что король ждёт тебя, моя ведьма.

Она опустила голову.

– Ты говоришь только про короля… А дракон? Что стало с ним после битвы? – посмотрела на свои грязные сапоги, на траву, упрямо тянущуюся к солнцу.

– Если дракон не нападает, значит он тоже ждёт.

– А чего ждёшь ты, Охотник? – она вскинула голову.

– Я? – Охотник тоже поднял лицо и посмотрел прямо ей в глаза. – А чего может ждать гончий пес? Награды, моя милая. Награды за тебя, – он усмехнулся широко и весело и стукнул ложкой по ободку котелка. – Готово.

***

«Я ловил разных ловкачей и хитрецов, кто свой дар разменял на деньги и власть. Кто продавал зелье и ломал судьбы, портил чужие труды и товары, убивал землю, травил урожай, затоплял поля или ветрами губил посевы. Я ловил их, но не я один. Орденосцы тоже умели находить. Они судили жестоко. Их стали бояться, и страх у многих заглушил дар. Смута несправедливости и обид прошла, но люди забыли, как можно словом повелевать водой и землёй, как ткать, укрепляя холст песней, как выращивать яблоки, исцеляющие от многих болезней, надолго забыли... Но не накрепко. Тоненькими ручейкам сочится память, прорастает по зернышку. А я… Я давно никого не ловлю. Ты – моя первая охота за десятки лет».

«Что же ты ждешь в награду за меня?.. Твои слова – как петля, накинутая на плечи. Связывают, но смертью не угрожают, не душат. Награда за меня. Какая плата равноценна тому, что есть у меня? Какая цена прельстила тебя настолько, что ты отправился в путь?»

«На службе у короля моей наградой были лишь спасённые от суда Камня люди. Теперь орденосцы не судят никого, поэтому я попросил… кое-что другое».

Еще всего один вопрос – и петля соскользнёт с плеч. Стану свободна от любой хватки. Чего же ты попросил, Охотник? Скажи! Но ночь хранит нас от этих вопросов. Застилает взгляды темнотой. Тихий вздох летит над костром. Нет, сегодня не спрошу. Страшно узнать, сколько ты стоишь для него.

***

А утром… С губ слетают совсем другие слова. Не о главном. А о насущном.

– Нам долго ещё идти?

Она поднялась и стряхнула крошки с колен. Её босые ступни облепили травинки и подсохший песок. На этот раз они остановились у небольшого озерца. Волны неторопливо лизали мягкий берег, с редкими вкраплениями камешков и ракушек.

– Мы можем уже на рассвете быть в столице, если скакать без остановки. Но мы не пойдём туда.

– Нет? Разве…

– Это не наш путь, – он быстро поднялся, порылся в своем мешке и протянул ей глиняную чашку. Широкую и глубокую. – Ты принесла мало воды. Сходи ещё раз. И постарайся не пролить.

Ведьма зашла в воду по колено. Постояла, ожидая, пока уляжется взбаламученный песок. Чашка была из красной глины, потемневшей от обжига, чуть шероховатой, но ровной. Чьи руки слепили её? Она чуть смочила пальцы и провела ими по краю чашки. Вода смягчила шорох глины. И он больше не заглушал песню рук.

Старик за гончарным кругом. Худой, с острым лицом, слепой старик! Но руки его, уверенные в своем беге, знающие, где надавить, где чуть вытянуть, как сделать тоньше, как завести край и в какой момент остановиться – готово!

И беловолосый мальчик, всматривающийся в эту работу с такой жадностью!

«Это твоей будет, – сказал старик».

«Но не я сделал её!»

«Ты никогда не сможешь сделать такую. Но она тебе отзовётся. Глина, что ты разминал, запомнила твои руки».

… Вода высохла. Бок чашки был безупречно гладок.

Старик и мальчик. Мальчик, чьим даром было чуять чужой дар, но не владеть им, только ловить. Усыплять. Этот мальчик вырос в Охотника. Но кем был тот старик?..

Ведьма стояла, замерев. Мелкие волны бились о ее ноги. Тихо-тихо. Снова каждый камешек был виден на дне. Но её путь идёт не по столь чистой воде. С полянки донеслось конское ржание. Ведьма вздрогнула, наклонилась и зачерпнула чашкой воды.

Охотник сидел на валуне, недалеко от костра. Кусты и деревья были полупрозрачные, с нежной листвой. Ветер легонько ласкал их. Среди мягких, ещё набирающих силу весенних красок, его смуглое лицо и пепельные волосы невольно притягивали взгляд. Блеклая, выгоревшая одежда, слишком простая, совсем без деталей. Он не запоминался ни ростом – немного выше среднего, ни сложением – не худ, но подтянут. Глаза небольшие, в морщинках из-за частого прищура. Карие. На солнце золотые, как янтарь, в тени тёмные, как вишни.

– Тебя не отыщешь в толпе. А, встретив, забудешь, едва ты повернёшь за угол или завернёшься в плащ.

– О да. Меня это часто выручало. «Но ты уже не забудешь меня так легко», – сказал он, забирая чашку из её рук. – Садись. И посмотри теперь на себя.

Он накрыл её куполом своего плаща, словно облака нашли на солнце – блики больше не играли по воде. Чашку он поставил между ними, ближе к её коленям.

– Смотри и слушай. Я знаю, что ты видела, что вода и глина тебе показали. Тот старик, что учил меня, рассказал мне о тебе. О всех ведьмах, что живут на севере… Пока шёл, я всё гадал, какая ты. Встретив, увидел сероглазую ведьму, живущую в глуши. Переполненную словами и молчанием. Чего в тебе больше, а? Тебе откроется любая вещь, огонь и вода повинуются твоему слову. Но эти слова порой бессильны перед человеком. Любым. Лишенным дара. Но не лишенным силы… Обычной силы. Руки, бьющей наотмашь. Силы обмана. Силы лести. Силы любви. Люди не камни. Их не сдвинешь с пути. И их не так просто обойти.

– Их можно… вести по пути.

– Нет. Смотри в воду, ведьма! Куда ты идёшь? И… Кто пойдёт с тобой?

Лицо юное, как трава, под ладонями, упирающимися в землю. Север не обострил ни одной черты – светлые безмятежные глаза, тонкий нос, нежные скулы, высокий лоб. Золотистая прядь у щеки. Лёгкость лепестка.

– На вид в тебе нет ни капли силы, ведьма… Но я видел, как тебе покорился шторм. И ты усидела на буре-коне.

Она медленно выпрямилась, отрывая взгляд от воды. Скинула купол-плащ. Глаза и губы горели от подступающего гнева.

– Раз увидел ты, увидят и другие!

– Дитя… Иногда, чтобы увидеть, надо подойти близко-близко… Я знаю, как бьются жилки, едва сдерживая жар крови.

– Довольно! Что мне от того, что увидят другие! Только твой взгляд имеет цену.

Он опустил голову, помолчал, взвешивая ее слова, а когда заговорил вновь, в глазах его блестели янтарные искорки:

– Осторожней, ведьма – твои слова свяжут нас крепче моего аркана. Идём, – он резко поднялся, легко оттолкнувшись от земли. – Орденосцы уже едут нам навстречу. Мы должны их опередить, если ты действительно хочешь спасти короля.

– Так куда же мы идём, Охотник?

– В Лёгкий Дом. К дракону.

Ведьма замерла, смотрела всё ещё разгневанно, но сейчас в распахнутых глазах мелькнуло недоумение – и страх. Охотник протянул ей руку:

– Ну же. Ты доверишься мне? Пойдешь со мной?

Она кивнула, хотя сердце провалилось вглубь.

## Глава 10. Путь

«К дракону. Не к королю» – повторяла ведьма про себя, провожая взглядом тенистые заросли, приютившие их. Зелёная лощина осталась позади, Охотник не вернулся на тракт. Они двигались на юг, минуя столицу на востоке. Она видела, как сомнения тенью набегают на его лицо, как взгляд блуждает глубоко внутри. Видела, как он часто кладёт руку на петлю, закреплённую у пояса. Тогда она подгоняла свою лошадку и вырывалась вперёд.

«Он ведет меня туда, куда я не хочу идти. Я не хочу, чтобы та сказка вновь повторялась, не хочу встречаться с драконом, не хочу выбирать!.. Прежде я должна узнать, что произошло между первым королём-драконом и Эдайной. Почему она его предала? Но моя книга упорно молчит. И он тоже молчит, так редко говорит… Ждет, когда я сама спрошу? Пусть! Не сейчас. О, каким бы обманным ни был этот путь, пусть он длится! Ведь мы делим его на двоих. А это то, чего я хочу», – и ведьма склоняла голову, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

А Охотник смотрел, как солнце играет с её золотыми волосами, и убирал руку с аркана.

– Когда леса кончатся, начнётся степь, – заметил он, минуя очередную рощу берёз и выезжая на холм. – А потом горы. Видишь их?

Ведьма кивнула. Безмолвные громады были видны даже отсюда.

– А что дальше – за горами?

– Южное побережье, – коротко сказал он.

– Ты… был там?! – она вцепилась в гриву, придерживая свою лошадку. – Ты был за горами?

– Однажды... Но наша дорога лежит нынче не туда. Нам нужен тракт, что ведёт в каменоломни. А оттуда в Лёгкий Дом, где залёг дракон. Мы должны успеть туда до того, как орденосцы разыщут нас. Поехали. Когда-нибудь я расскажу тебе, что лежит за горами.

В этот раз он особенно тщательно искал место для привала. Уже под звёздами они выехали к раскидистому дубу. Было темно, ветви расчертили небо над головой черными линиями. Ведьма всматривалась в их узор, но потом, вздохнув отвернулась. Мир не спешил говорить с ней. Что ж, послушаем, что скажет Охотник.

Костер прогорел, на углях вскипела вода в котелке, он бросил туда перемолотые зерна, а в кружках заварил по щепотке трав, что он носил в мешочке у пояса. Сделав это, он прислонился спиной к стволу и наконец произнёс:

– Хочешь знать, что привело меня в горы, ведьма? – рубашка его белела в ночи, лицо и руки то тонули в тени, то ясно проступали в отсветах костра – он снова подбросил дров. – Мы все однажды покидаем свой дом. Выходим на дорогу, чтобы найти свой путь. Я исходил множество троп. У меня был хороший проводник… Но есть дороги, по которым ты сможешь пройти только один. Это твой путь к себе. Найдя себя, ты вернешься домой, или пойдешь рука об руку с кем-то в другой дом, – его пальцы удивительно ловко и быстро перебирали прошлогодние травинки. – Со своим проводником я побывал во всех уголках королевства. Но так и не нашёл себя, – он стряхнул травинки с рук, отблески костра легли диковинным узором на его лицо – тень и свет сплелись воедино. – Тогда я отправился в горы. Когда-то там была тропа.

Охотник смотрела прямо перед собой, но взгляд его блуждал по иным далям.

– В горах было очень сложно. Но я прошёл, вернее – горы позволили мне пройти, – он усмехнулся, – и вышел на южное побережье. Прекраснее места я не видел.

Ветка прогорела, и сном искр взметнулся в воздух, оседая багряными точками. Охотник переждал и наклонился к котелку, помешать кашу.

– Ты видел там драконов? – ведьма сидела, сцепив руки вокруг колен, стиснув пальцы, вся обратившись в слух.

Охотник посмотрел на нее.

– Я видел их и прежде. Мальчишкой я попал на последний полёт короля.

Ведьма недоверчиво прищурилась и качнула головой:

– Но… это было…

– Почти сотню лет назад. Время слетает с меня, как луковая шелуха, – в его глазах снова блеснули янтарные искорки.

– Значит, ты видел последний полёт, – медленно проговорила она.

Он кивнул.

– Расскажи, – одними губами шепнула она.

– На Зеркальном озере есть остров. Он раньше всегда был пуст, ибо трава, выжженная драконьим пламенем, росла медленно и не успевала отрасти даже между полётами. В ночь перед полётом на остров свозились связки дров и охапки хвороста, их выкладывали в широкий круг, хорошенько поливали маслом и поджигали. А после бежали со всех ног на берег, где ждали лодки. Ведь пламя разгоралось так сильно, что поднималось стеной в небо. В центре круга оставался только один человек – король. И в самый нестерпимый миг из пламени вырывался дракон. Он летел всё выше и выше, искры сыпались с него на землю, занималась трава, и всё сгорало дотла в этом огне. Поэтому… так важно было успеть добежать до лодки, – неожиданно закончил Охотник.

– Драконье пламя сожжет без остатка, – тихо проговорила ведьма.

– Особенно, если горит изнутри, – Охотник, не отрываясь смотрел на нее.

– Разве… тебе знаком этот огонь? – она взяла палку и принялась подталкивать откатившиеся угли обратно в костёр.

Он пожал плечами и прислонился спиной к стволу дуба.

– Ты знаешь сказку о пастухе и упавшей звезде?

– Нет.

– Тогда слушай.

«Жил один пастух, он пас стадо в долине, и однажды у него стали пропадать овцы. Тогда остался караулить ночью. Взял с собой нож, веревку покрепче (а ну как вор, а не волк повадился?) и притаился за каменной изгородью, возле которой толпились овцы. В первую ночь он проспал, и овца опять пропала. Во вторую тоже. Ну а в третью, он привязал к своей шляпе крохотный колокольчик, вроде тех, что вешают на шею ягнятам, и едва его голова начинала касаться колен, колокольчик звенел. Ночь почти миновала уже, когда он наконец-то дождался вора. На землю упала звезда, это была дева, закованная в сияющую броню, от нее сыпались искры, трава вспыхивала то там, то тут, но глупые овцы продолжали бродить рядом, не замечая ничего, вот одна подбежала так близко, что руно занялось и она сгорела мгновенно – как пушинка. А дева смотрела снисходительно и сурово и словно ждала чего-то. Тогда пастух набрался храбрости и высунулся из-за камня:

– Кто ты и зачем жжешь моих овец?

– Глупые создания сами лезут под искры.

– Э, нет, обычного огня они боятся, а твой не замечают. Значит, твой огонь не так прост. Наутро от него и вовсе не остаётся и следа.

– Глупцы тоже не замечают то, что их губит, – презрительно бросила дева, – лишь бы им жевать не мешали. Но ты не глупая овца. Ты заговорил со мной – не испугался. Хочешь подарю тебе искорку?

И пастух протянул ей ладонь».

– А что ты будешь делать, попав в огонь, ведьма? – неожиданно закончил свой рассказ он.

Она снова сидела, плотно обхватив колени, прижав их к телу изо всех сил. Губы ее тоже были плотно сжаты, глаза сверкали.

– Ты не сказал, что стало с пастухом, Охотник.

– А если огонь уже горит в тебе? – тихо добавил он.

– Я стану камнем, ветром, волной, я не позволю огню властвовать над собой!

Охотник бросил на нее удивленный взгляд, но сдержал себя и кивнул:

– Допустим. А если у тебя нет ни одного этого дара? Как у короля Грэхема. Но огонь уже горит внутри. Может, позволить ему вырваться наружу и… стать крыльями?.. Сможешь ты так, ведьма? Сможешь укротить огонь? А ведь когда-то они могли... Они летали над этими землями, а потом спускались на землю. Но искра в их сердце не гасла… Пока ее не погасили другие, – Охотник говорил тихо, словно рассуждал сам с собой, в сотый, нет, в тысячный раз.

Почему он заговорил об этом? О королях-драконах, о погасшей искре… Он, что, хочет вернуть королю крылья? Какая же тогда лихорадка сжигает короля? И причем здесь я?.. Разве могу я дать то, чем не владею? Я не дракон и никогда им не стану!

Охотник сидел, прислонившись к стволу дуба, казалось, он не замечал, как вопросы бушуют в ней, но в его прикрытых глазах в ответ огню вспыхивали янтарные искорки.

Она редко спрашивала у пламени. Когда ее дар проснулся, вода и земля были полны историями и голосами, они щедро делились с ней. Огонь же – давал только свои ответы. Однажды он показал летящего дракона – причину того, почему Охотник пришёл. Что он скажет теперь? Ведьма повернула голову и посмотрела прямо в огонь. Среди танцующего пламени на миг проступили три силуэта – всадник, мчащийся во весь опор, дракон, реющий в вышине, и человек в мягко стелящемся плаще.

«Они связаны, связаны между собой – общей тайной, бедой или судьбой. И мне не миновать своей, куда бы я не сворачивала. Ты должен был доставить меня к королю, Охотник. Но отчего-то ведешь к дракону... Верно, не так уж нужна тебе твоя награда. Что за правду ты ищешь и почему молчишь о ней?»

– Ты все еще веришь мне, ведьма? – он сидел прямо перед костром и пламя вновь рисовало узоры из света и тени на его лице.

– Я пойду с тобой, – ответила она.

***

День нанизывался на день, лесные лужайки сменяли друг друга, на опушках уже вовсю поднималась трава, цвели золотые звёздочки первоцветов, а в низинах было сыро, кое-где еще встречались просевшие комковатые сугробы. И всё-таки этот лес был светлее, теплее своего северного густого хвойного собрата. Берёзы шумели на ветру, тонкие, с чёрными ниточками-ветвями, в полосатых белых платьях.. Птицы гомонили по вечерам так, что ведьма закрывала руками уши, не желая слышать в их трескотне: «Поворачивай, чир-чирлик, король, король ждет тебя, чир-чирлик!».

Они дважды пересекли тракт, но благодаря необычайному чутью охотника или просто счастливому случаю никого не повстречали. Один раз заехали на охотничий хутор – обменять дичь на крупу и соль. Ведьма стояла поодаль, опустив голову. По ее распущенным волосам бежало солнце.

– Не сестрица ведь она тебе, – кивнула хозяйка с быстрыми живыми глазами. – Хотя и встречались мне брат с сестрой разные как день и ночь.

– Не сестра, – легко согласился Охотник, но больше ничего не добавил.

Хозяйка с усмешкой покачала головой и махнула рукой – езжайте, мол, не моего ума дело.

Охотник взлетел в седло и не оборачиваясь поскакал по тропке к ольхе, у которой ждала ведьма. «Поехали, не будем время терять». Её пальцы нехотя скользнули по узде. Она откинула волосы с плеч и, прищурившись, все смотрела на низкий длинный дом, на крыльце которого женщина смотрела в ответ, приложив ладонь ко лбу и сдвинув платок на затылок.

– Ты знаешь, чей это дом? – спросила она, поравнявшись.

– Одного лесника, его знаю давно. А вот жену его первый раз повстречал. Не было прежде у него жены.

– Ты поэтому не остался ночевать? – ведьма похлопала фыркающую лошадку по шее.

– Нет, просто не хочу время терять.

«Если бы мы ехали по тракту вдоль Зеркального озера, то уже были бы там. Но приходится петлять по лесам, по ничейным землям между владениями соколиного лорда и королевскими, ведь на тракте наверняка шныряют орденосцы, а в лес они не сунутся – юнцы-новобранцы дорог не знают, а никто из местных не подскажет, крепка еще память в народе, что перед серыми плащами лучше помалкивать да ноги уносить. Ничего, еще одна-две ночёвки на жесткой земле, а потом будет степь, выстланная травами, баюкающая ветрами…»

## Глава 11. Ведьмины сны

Сначала шум моря снился ей каждую ночь, хоть она и покинула родной берег. Потом он утих – сменился шелестом деревьев и щебетом птиц, треском костра в ночи. В степи ей пели травы. Они стелились гладко, как волны, блестели шелково – словно грива коня. Степь цвела, быстро и спешно, весна здесь была стремительна. Цвела маками и дикими тюльпанами, остролистами и краснострелками. Озёра попадались часто, но были малы – как брызги, брошенные чьей-то властной рукой. В этом море колышущихся трав ей было спокойно днем, и тихо ночью. Она научилась заполнять свои сны тишиной. И меньше всего ждала, что чёрный дракон вновь прорвется в них.

Он проносился так быстро и высоко, что она едва успевала заметить, встревоженно вскидывала голову. И просыпалась. Лежала, стиснув руки на груди, сердце гулко стучало в груди. Она тихонько вдыхала прохладный ночной воздух и переворачивалась на бок, плотнее закутывалась в плащ Охотника, натягивала его на голову. Так удавалось проспать до утра. На пару ночей он исчезал, но всегда возвращался вновь. И каждый раз чёрные крылья спускались всё ниже и ниже.

Утром неясная ночная тревога превращалась в гудящий улей мыслей. Чего ждет дракон? Он знает, что мы идем к нему? Ждёт и дразнит. Зовет. Каждый раз она слышала, как трещит раскалённый воздух, а все остальные звуки угасают. И этот шум еще долго звучал в голове. У ручья она долго плескала водой в лицо, жадно пила и наконец говорила Охотнику: «Едем». Он смотрел цепко и кивал. В степи он перестал так пристально вглядываться вдаль, так старательно вслушиваться, ожидая погоню – стало ясно, что с орденосцами они благополучно разминулись. Но беда пришла оттуда, откуда он не ждал. Ведьма всё чаще смотрела в небо. Она всё дольше засиживалась у костра, только в огонь смотреть избегала.

Вот и сейчас они остановились на привал в рощице, оставили стреноженных коней пастись, а сами присели в тени. Охотник пил из фляжки, ведьма – из его походной кружки, долго всматривалась в темный кружок воды на дне, а потом спросила:

– Отчего он не летит сюда? Чего он ждёт в Легком Доме?

«Тебя, моя красавица».

– Драконы умеют ждать. Думаю, он просто знает, что мы идём к нему. То, что мы его не видели, не значит, что он не видит нас.

– Зачем мы идем к дракону, Охотник? – она прижала чашку к губам, но пить не стала, так и сидела, плечи ее устало горбились.

Он протянул руку, забрал кружку, раскрыл ее ладонь.

– Смотри, ведьма, жизнь написала на твоей коже узор. Но даже ты не прочтёшь его сейчас. Никто не прочтёт, пока не достигнет сначала своего дна, а потом своей высоты. Драконам же дано это изначально – и дальние дали и бесконечная глубина. У него есть ответы на все вопросы.

Она выдернула ладонь.

– Я не верю в это! Читать узоры – глупость.

Охотник пожал плечами и допил воду из ее кружки.

– Не глупее, чем верить снам.

– Им я тоже не верю! – она вскочила на ноги.

– А мне? Веришь мне, ведьма?..

Она почувствовала, как на мгновенье погасло солнце над ними, услышала, как кони мечутся, крича от ужаса. Чёрная тень пролетела высоко. Наяву. Не во сне!

– Он парит выше облаков, – голос Охотника был ровен, – надо успокоить коней.

Ведьма отступила на шаг, другой, подняла руки и зажала уши. Она медленно пятилась, пока не уткнулась спиной в ствол дерева.

– Пойдём! – Охотник привел всхрапывающий коней, они упирались и трясли головами. – Нам надо идти.

Ведьма медленно повела головой из стороны в сторону. Её волосы выбились из косы и прядями лежали на плечах. Волосы темнели и из золотых становились медно-бурыми. Дракон. Он летел высоко, едва ли даже успел рассмотреть рощицу в пестрой степи, но он искал её. Он звал.

Охотник обхватил ее за плечи и встряхнул нетерпеливо, ведьма отпрянула, сверкнула глазами. Очнулась.

– Ты... боишься? – он недоверчиво вглядывался в ее растерянное лицо, бледное, с чуть кривящимся ртом.

– Нет. Я… Лишь хотела... пыталась удержаться, остаться здесь.

– Он зовёт тебя? – перебил Охотник. – Давно?

Она молчала, только щеки порозовели, и сердце чаще застучало.

– Тогда держаться надо крепче, моя милая, – он безжалостно перехватил её за волосы и притянул её в лицо к своему:

Она вскрикнула, вырываясь.

– Не смей!

– Ну-ка скажи мне, ведьма, что дракону не по зубам? Не знаешь?

Его голос был беспощаден, как и рука, сжимающая волосы на затылке. Всё, что он говорил раньше, сбывалось – она бессильна сейчас, против силы обычных человеческих рук, слёзы жгут глаза и хочется одного – вырваться и бежать.

Но он отпустил сам. Разжал пальцы и отступил. Принялся успокаивать коней. Она отвернулась, скрывая слёзы, заметила фляжку, брошенную им. Наклонилась, чтобы подобрать, там, куда они едут, в каменоломнях, вряд ли будет вода. Подняла голову. Лошади наконец позволили увести себя под открытое небо. Охотник стоял между ними и ждал, когда она выйдет из-под деревьев.

– Идём. Едва ли он снова полетит так низко, чтобы его заметить можно было.

– А ты неплохо знаешь драконов, Охотник, – горечь, подступившая к сердцу, вырвалась в слова.

– Успел познакомиться на южном побережье, – он небрежно усмехнулся в ответ и вскочил в седло. Конь покружился на месте и замер, послушный его руке.

Ведьма сжала поводья, но в седло садиться не торопилась. Её гнедая лошадка была смирной и терпеливо ждала, изредка прихватывая губами траву под ногами.

– Кому ты служишь, Охотник?

Он взглянул пристально, но ответил мягко:

– Я служу королю.

– Тогда давай повернём назад!

Охотник отпустил поводья и спрыгнул на землю, подошел стремительно – в два стелящихся шага:

– Чего ты боишься, ведьма? Встреча со мной не испугала тебя, хотя ты не знала, зачем я иду. Что же мешает тебе идти теперь – идти со мной?

Она взглянула на него поверх лошадиного крупа, провела ладонью по гриве:

– Я знала, что ты идешь за мной, я ждала тебя – птицы весть принесли. Но… сейчас я знаю больше. Однажды сказка повторится вновь. Дракон и ведьма встретятся, и придет ее черед выбирать, какое платье носить – тканое или кованое. Так было написано в моей книге… Я еще не знаю, что это значит, но я не хочу выбирать, Охотник! – она обхватила лошадиную шею руками и уткнулась в нее лицом. – Не хочу…

– Послушай… Послушай меня, – он подошел еще ближе, лошадь потянулась мордой ему в ладонь. – Я спрошу еще раз: ты веришь мне? Если да, то идем. В Легкий Дом путь не близкий. У тебя будет время понять... Я не могу сейчас сказать тебе всё, что хотел бы, – он провел рукой лошадиной холке и коснулся ее склоненной головы. – Ты ведь тоже открыла мне не всё.

Ведьма вскинула голову и встретилась с ним взглядом. «Я пошла с тобой, хотя не знала, совсем не знала тебя. Захотела – и пошла. Почему сейчас стало так трудно?»

– Пойдешь? – он продолжал гладить лошадиную гриву.

Ветер растрепал его пепельные волосы, солнце высветлило глаза – до прозрачного янтаря. Ведьма посмотрела на его пальцы, перебирающие рыжие пряди. «Тогда в чашке воды я ведь не увидела ничего, кроме своего лица. Это и был ответ мне? Что я хочу найти? А чего ищешь ты? Я чувствую, как расходятся наши пути. А ты – нет. Развилка еще впереди… Я пойду, Охотник. Я всё ещё иду с тобой».

## Глава 12. Сны дракона

Он словно шагал из дыры в дыру, проваливался всё глубже, падал в гулкую темноту колодца… И просыпался под звёздами. Алмазными вспышками по чёрному полотну неба. Но их свет был нестерпим, он отчаянно жмурил глаза и снова летел вниз, задыхаясь. Летел, а потом видел белые стены замка, стрельчатые башни, широкие полукружья стен.

Воздух был стыл, пахло зимой и тяжелой холодной водой. Во внутреннем дворе замка рядами выстроились воины в серых плащах. Поодаль стояли гвардейцы в чёрном, с алыми плюмажами на шлемах. Высокий угрюмый человек, в кольчуге, но с непокрытой головой, держал могучего вороного коня. Было тихо, люди молчали, только отдаленно лаяли псы и всхрапывал конь, поводя головой и натягивая удила.

Прозвучал короткий сигнал рожка, и на брусчатку двора ступили двое. Темноволосый юноша шёл впереди, доспехи чернёной чешуей плотно схватывали его тело, меч светлой тонкой полоской тянулся от бедра к земле, в руках он нёс шлем, выкованный столь искусно, что он казался оскаленной мордой чудища. Юноша смотрел радостно и смело, но старался хранить достоинство момента и не улыбался.

Как странно было видеть себя столь юным, живым, не попавшим ещё в душную пелену своих и чужих снов!..

Пока видение не заволокло туманом, он успел посмотреть на того, кто шёл следом. Серый, дорогой выделки плащ сбегал с плеч до самой земли и скрывал всю его фигуру, белые волосы были перевиты тонкой цепочкой, прозрачный взгляд глаз холодил сильнее зимнего утра…

Он вспомнил, что было потом – как преклонил колено его беловолосый брат, как он сам вручил ему перстень-печать, как потом водрузил свой шлем на голову, укрывшись за ним от чужих взглядов, и взлетел на коня, почуявшего сталь и жаркую кровь… Помнил, как нёс его конь к Лёгкому Дому, не хотел нести, но нёс… А вот обратного пути не помнил… только осколочные, смазанные болью и огнём картины вспыхивали перед глазами, и он снова летел в гулкую темноту.

Эта чёрная яма была страшней всего, она душила, обжигала огнём, скрытые во тьме тени скользили, шурша чешуёй и кожистыми перепонками крыльев, они шипели, смеясь, они сражались, терзали когтями друг друга, сжимали в кольце гибких тел… Он бежал из этого провала, но действительность обжигала ещё сильней – стужей, колючим воздухом, рвущим легкие, собственным криком, застрявшим в горле. Грэм помнил чьи-то ледяные руки с силой прижимающие его к кровати, впечатывающие в нее, помнил пальцы впивающиеся в плечи, стискивающие горячий лоб, и холодную злую силу, шедшую от них, она заставляла огонь, бушующий внутри отступить, но когда жар отступал, ему тоже приходилось уходить – в сны, яркие и жалкие лоскуты минувшего, в тёмные провалы своей и чужой боли. Там, во тьме шептали и жалили голоса, но их хозяевам не было дела до заблудившегося короля, который продолжал упорно рваться из обступившей его тьмы к свету. И раз за разом его судорожный полёт сквозь лоскуты тумана обрывался падением – к стенам замка, оплетённым многочисленными лестницами, или на брусчатку нынешнего королевского двора, или к обветшалым скатам крыш Чёрного Дома…

Он видел, как восьмилетний кудрявый мальчик и его старший брат – высокий, ломкий, с белой косицей за спиной, с чёрными смешливыми глазами – сидят и болтают ногами на бруствере большой башни Лёгкого Дома. Едят вишни из серебряного кубка, бросают косточки вниз, хохочут, указывая на кого-то перемазанными в соке пальцами…

Он часто приезжал сюда с матерью, отец оставался в столице. Королева устраивала балы и приёмы, лично подбирала цветы и драпировки для украшения залов. Прослушивала заезжих музыкантов, смеялась прибауткам шутов, но при дворе никогда их не оставляла. «Их уста полны яда», – говорила она, а её яркие губы складывались в невесёлую улыбку, но уже спустя мгновение лёгкая рука ерошила чёрные кудри, и смех ручейком бежал по залам…

Мальчики на парапете доедали вишни и неслись по переходам и лестницам вниз. Пару раз Дан давал себя обогнать, но на землю всегда спрыгивал первым и ловил визжащего от восторга брата. Седой камердинер Ян неодобрительно качал головой, но не вмешивался. Его Величество Кан велел, чтобы братья всегда были вместе. Её Величество Каролина согласилась не сразу, лишь когда увидела, как худой нескладный приемыш, привезенный c лесного хутора, успокоил плачущего малыша незатейливой игрой на самодельной свирели. Королева любила музыку, она помнила своё горькое одиночество в детстве среди суеты и интриг Дивного Дома. Юная Каро была племянницей соколиного лорда, она осиротела рано, и дом дяди стал ее единственным домом. Амбициозный лорд Хай разглядел в ней подходящую партию для короля, который всё тянет с женитьбой, всё ездит по лесам, хоронится ото всех в библиотеке, дотошно разбирает бесчисленные прошения, контролирует суды и казначейство… Он слыл хорошим королём, слишком хорошим – гнал от себя льстецов и лизоблюдов, презирал ложь. Каролина из Дивного Дома тоже её презирала. Это и стало ниточкой, связавшей её с Его Величеством Каном, третьим этого имени…

Но восьмилетний Грэхем, бегущий за братом по упругим деревянным ступеням, не знал об этом ничего. Не мог он знать и того, что через два года один из пролётов этой лестницы оборвётся, и королева погибнет, ветер унесёт её короткий испуганный крик, король укроется в своей скорби и одиночестве и навсегда запретит сыну ездить в Лёгкий Дом. Лишь спустя двенадцать лет он снова увидит белые стены и высокую башню, встречающие его гулкой тишиной покинутого места, и чёрную тень, реющую над ними.

… Вот он снова падает с высоты, и, открыв глаза, смотрит сквозь прорезь в шлеме.

Тёмная сталь закрывала обзор, а ему так хотелось видеть, как он парит в вышине! Как рассекает воздух горячим чёрным телом, как кружится, забавляясь с покорным его воле ветром, как, чуть сложив крылья, летит к земле, но не касается её и взмывает обратно.

Король поднял забрало и смотрел в небо, конь под храпел, жуя удила, но рука всадника была тверда – и они снова помчались вперёд к белым стенам. Сердце билось о ребра, доспехи сжимали грудь, тесня дыхание. Что хотел он найти? Он с пятнадцати лет штудировал книги по королевской истории, все – от преданий до официальных хроник. Он втайне мечтал вернуть в королевский род возможность летать, хотя брат сухо и однозначно сказал: «Нет, никогда. Камень мёртв, его сила угасла, а с ним и тот драконий огонь, что ещё остался в нас». Но вот он мчится, чуя жар в вышине, понимая, что внутри разгорается ответный огонь, бежит по жилам, заставляя забыть о том, что осталось за спиной – столичный замок, брата, вереницу дел, судов, прошений, аудиенций… Наверно, они все чувствовали эту пьянящую лёгкость, когда расправляли крылья и улетали на север. Короли-драконы жили долго, старились медленно, но всегда безошибочно знали момент, когда приходил их черед оставить трон наследнику и взмыть в небо. И теперь он тоже сможет сделать это!

Но пустой трон в бесконечно длинном арочном зале полоснул по сердцу горечью и тревогой – у него нет наследника. Выбрав небо, он оставит страну без правителя. И даже Дан не усмирит рвущихся к власти собак!..

Глухо щёлкнуло, опускаясь, забрало. Король больше не смотрел ввысь, он пригнулся к лошадиной шее и мчался, сжимая рукоять меча. Он встретит дракона и узнает, зачем он прилетел, узнает, кто он, узнает по праву того, у кого тоже должны быть крылья! Хоть отец и брат твердили, что надо забыть о них. «Ты думаешь, быть драконом – это только летать? – раз за разом спрашивали они, но глаза их были полны горечи и тоски. – Твоя ратная сила и твой разум – вот что должен ты взрастить в себе. Мы на вечной службе у нашей земли и народа, чьё спокойствие и достаток – основа королевства. Вспомни – его основал тот, кто сложил крылья».

По своей ли воле, отец?.. Не жалел ли он об этом?.. Я спрошу у дракона, не подарит ли он мне пару часов в поднебесье. И тогда уж решу нужны мне крылья или нет.

Драконий рык разорвал его голову изнутри. «Пару часов? Хочешь, я подарю тебе вечность, птенец?! Если ты сможешь удержать ее!»

Но все надежды разлетелись осколками, когда шипастый драконий хвост пробил доспех на плече и вонзился глубоко – до самого сердца.

Жестяной грохот ручейком проник его сон. Какой-то предмет катился и подскакивал по черным плитам пола. Слишком маленький и звонкий. Светлый. Не шлем, не поручи, даже не наколенник. Вот чьи-то проворные руки поймали его и прижали к груди. Оборвался испуганный вскрик. Король тяжело вздохнул и повёл головой, не размыкая век. Мальчик с лицом белее мела оглянулся на него и бесшумно переступил от кровати к столику у окна. И зачем он взял эту чашку с собой! Не успел дочистить на кухне, как магистр отправил сюда. Близился вечер, и сон Его Величества становился беспокойным. Надо было присматривать и при малейшей тревоге звать магистра. Колин очень не любил бывать здесь. Тишина восточного крыла, в котором никто не жил, пугала его. Холод подземелья заставлял постоянно дрожать. Даже в окошко не поглазеть – разросшиеся кусты сирени скрывали обзор. Но хуже всего было, конечно, видеть короля – закутанного в черное одеяло, под которым угадывались очертания тела, а поверх шли цепи, поблескивающие в свете свечей на столе. Колин жался к этому свету. Грел постоянно стынущие руки. Жаровни стояли за кроватью и у стола, но их тепла едва хватало, чтобы дыхание не вырывалось облачком изо рта. Вдобавок он забыл свой плащ на кухне…

Когда Ли замаячил на пороге, неторопливо обгрызая куриную ножку, он как раз возился с самыми причудливыми завитками на чашке. Ли носил серый плащ не больше месяца, но уже возомнил о себе. Велел бежать со всех ног к магистру. Вот он и побежал. Затолкал чашку и щетку в поясную сумку и помчался в Белую башню. Магистр отправил его сюда всего на часок. Сколько уже прошло?

Колин поежился, шмыгнул замёрзшим носом и осторожно присел на табурет. Руки его все стискивали злополучную чашку, так не кстати упавшую! Он разжал ладони и поставил ее на стол. Белые разводы покрывали серебряный бок. Бесчисленные чешуйки и ручка-колечко. И четыре шарика – ножки. Блестящие. Чуть стёртые в самом низу. Их было чистить проще всего. Сложней было выпросить у тетушки Риз игристое вино, чтобы развести мел. Он как раз успел нанести жидкую мазь и почти дождался, когда она высохнет, как появился Ли. Колин вздохнул, взял лежащую на столе щетку и принялся быстрыми резкими движениями стирать белые пятна. Чернота должна была уйти вместе с ними, но она уступала неохотно. Он боялся поцарапать тонкие стенки, которые и так носили штриховку времени, и взял щётку с самой мягкой щетиной, но такая не могла стереть всё дочиста. Приходилось слюнявить жесткий уголок салфетки и тереть им. Колин старался и с головой ушёл в работу. Время текло незаметно. Потрескивали уголья в жаровнях. Тихонько чадили свечи. Король дышал мерно и больше не ворочался. Не размыкал глаз. Видно, ему снился добрый сон.

Едва тонкий металлический дребезжащий стук утих, как его снова стало утягивать в междумирье – туда, где шуршала чешуя и шипели-струились голоса – но он изо всех сил уцепился за этот почти разбудивший его звук и вспомнил. Серебряная чашка. Чашка отца. Выкованная в виде яйца без верхушки, вся в изящных чешуйках – плотных-плотных, едва заметных – стоящая на четырёх блестящих миниатюрных шарах… Он как-то смахнул ее со стола, и мама, обычно веселая и небрежная в мелочах, ахнула – не помялась ли? Уже тогда он ее невзлюбил. Отец пил из нее свой горький черный напиток – высушенные, скрученные и заваренные листья деревца, растущего на юге, в предгорьях. Он практически отказался от глубоких кубков, в которых подавали разведённое или подогретое вино, а разноцветные бокалы использовал только для воды и настоев… Эль, подаваемый на кухне в глиняных пузатых кружках с изогнутыми ручками, он не признавал. А вот Дан и маленький Грэм его любили... Кислый напиток поднимался пеной, когда главная кухарка, смеясь, подсыпала им сахар, и оседал пузырьками на губах, щекотал горло. А потом булькал в животе и заставлял смеяться до икоты. Знал бы отец, как часто они с братом сбегали из классной комнаты с вечерних уроков… Но он и мама полностью доверяли Дану. А старший братец любил простоту и тепло кухни. И молоденькую тихую помощницу, с припудренными мукой бровями… Грэму все это было ново и весело. Ему едва исполнилось восемь. Учёба давалась туго, а разные проделки – легко. И вот эта кружка, звенящая на полу, мамин испуг, рука отца, поглаживающая светлые чешуйки на боку. Местами они были стёрты – там, где чаще всего их касались пальцы. Кружка была очень старой. Король Эрехард I пил из нее. Или его королева... Эдайна звали ее. Там, в змеином клубке, ало-золотой дракон шипел: «не верь ведьме», а потом шептал: «спаси ведьму…». «Она предала!» – «Она слишком крепко любила».

Грэм усилием воли не дал голосам утянуть себя глубже, вывернулся.

Чашка!

Отец отдал ее Дану. Хотел отдать. Не успел. Но он запомнил это желание. Отец хотел бы многое отдать Дану. Не тайком, а по-настоящему. По праву крови. И королевство бы ему отдал, если б мог признать его сыном по закону. Он учил его всему! Чтобы Дан потом передал эти знания несмышлёному младшему брату. И он передавал. Всё. И даже ту любовь, которой отец щедро делился с ним, но которой почти не досталось мне. Нет, отец был честен с нами. Просто Дана он получил первым: десятилетним забрал из леса. И полюбил его. Лесной мальчик – так звала брата нянька. Дан редко делился подробностями своей прежней жизни. Но я всё равно ему страшно завидовал и лет с семи предлагал: «Давай убежим! Найдем твой лес, найдем твою мать!» Рука Дана, уже тянущаяся трепать мои кудри, замирала на мгновенье, взгляд становился мечтательным, но быстрая улыбка стирала мечту: «Нас вернут. Не успеем управиться». Но он мечтал! Он тоже мечтал об этом! И это родство стремлений сближало нас сильнее всего. Брат всегда был на стороне брата. Даже когда я подрос настолько, что отец смог брать меня во все поездки и начал посвящать в дела. Я занял место Дана – по правую руку. А брат отступил в тень. Но так было только снаружи. Место в сердце отца осталось неприкосновенным. Знала ли об это мама? Едва ли. Она слишком рано ушла, чтобы заметить… А когда отец умер, я сперва даже не ощутил утраты. Ведь у меня был Дан. Всегда был Дан. Он сполна передавал мне то, чем делился с ним отец – знания и любовь…

А я отдал ему только старую серебряную чашку. Как еще я мог показать ему, что не претендую на его место – то, которое отвел ему отец в своем сердце? Но, кажется, он не понял меня тогда… Прозорливость изменила ему. Мой брат не всесилен, хотя всем несведущим кажется именно так. И мне долго казалось. Однако он не смог пробудить Камень. Но упорно продолжал возрождать орден – ведь так наказал отец! Мне же нужны были только крылья, которые когда-то давал нам Камень. Но та сила ушла безвозвратно. Порой я почти чувствовал их за спиной. Но так и не обрёл.

Этот черный змей обманул меня!

Нет, злиться нельзя! Сразу темная вязкая кровь толкается в венах и душит, душит, утягивает обратно в темный подзвездный мир, где скользят лишь тени. Нет!..

Поздно… Поднимается жаркой волной. И отчего-то больнее всего горит не там, куда угодил шипастый хвост, а у самого сердца. Ох, там как будто дыра у меня. Во мне. И она всё ширится, а я становлюсь всё тоньше и тоньше. Не за что уцепиться. Чашка отзвенела. Укатилась. Что ж Дан так небрежен с ней…

Колин бежал со всех ног, перескакивал через ступени. Тяжелая кожаная сумка хлопала по бедру. В ней старая серебряная чашка билось о щетку. Но уже все равно. Его Величество снова мечется и стонет, натягиваются цепи, звенят. Сонные настои больше не держат короля.

## Глава 13. Оборванная нить

Они ехали долго, Охотник высматривал старую дорогу в цветущей степи. Солнце клонилось к закату. Лошади с рыси всё чаще переходили на шаг. Почва становилась тверже, часто попадались камни и песок, травы и цветы поредели, росли только пучки ковыля да полынь. Вместе с сумерками их обступили и насыпи каменоломен. Разбитые глыбы, неубранные груды щебня, осыпавшаяся порода. Скальные выходы здесь были невысокими. На фоне гор они и вовсе теряли свой масштаб.

Ведьма спешилась и повела свою лошадку мимо гулких темных камней ограды, обступившей узкую ленту дороги.

– Дальше есть бараки рабочих и дом управляющего, очень ветхие уже, но для ночлега сгодится.

Но ведьма не слушала его. Она шла, чувствуя на шее и руках еще теплое дыхание каменных стен, нагретых за день. Дорога поднималась в гору, обвивая скалу. Она не и не заметила, как выпустила поводья, как правая стена осталась внизу, и вечерний воздух скользнул под рубашку, холодком пробежался по груди, животу, жаркой спине. Простор был близок, осталось только преодолеть пару выступов, и — вот она, вершина. Но ровные плиты, открывавшие путь и отполированные сотнями ног, здесь были сложены немыслимыми углами, уходили одна под другую, выступали внезапными преградами, осыпались ручейками камней. Наверх пришлось лезть наощупь, припадая к земле. Руки и ноги дрожали с непривычки. Ветер казался ледяным.

Днём эта вершина давала неплохой обзор – позади степь с блюдцами озёр и пятнами рощиц, справа громады гор, застилавшие взор, прямо тракт, ведущий в Лёгкий Дом.

Но сейчас ночь укрыла всё. Только груды шлака да остатки построек проступали темными пятнами.

Она закрыла глаза. Ветер скажет то, что не видно в ночи. Ведьма подошла к самому краю, когда следующий шаг – и ты в его объятиях. Уставшими руками распустила косe, ослабила шнуровку у ворота. Порыв – и волосы взметнулись за спиной.

Он прилетел из гор, где тоже весна и звенят ручьи, цветут первоцветы и желтые звёздочки веснянок. Он был и в Чёрном замке, гулял по скатам щербатых крыш, засиженных голубями.

«Там пусто и тихо, моя сестра. Гарнизон пьян и спит, как всегда».

«А дальше, в Лёгком Доме ты был?»

Поток, бивший ей в лицо, утих. И гневно, с размаху толкнул в спину: «Там я больше не хозяин!»

Она пошатнулась, инстинктивно пригнулась к земле, пытаясь руками ухватиться за уступ, выбитый из-под ног.

Охотник успел схватить ее за подмышки и втащить на скалу. Ветер с бессильным рёвом пронесся над их головами. Охотник прикрыл ее своим телом, он шумно дышал, видно, поднимался сюда бегом. Ещё один порыв – будто меч просвистел.

– Замри! Не зли его ещё больше, дай утихнуть.

Она свернулась клубком, уткнувшись лбом в землю, зажмурив глаза. «Я там больше не хозяин! Не хозяин!» – слова гудели в ушах.

Когда гул утих, она услышала шепот: «тише, тише» и почувствовала его губы на виске сквозь паутину волос. Тогда дыхание снова обрело легкость, смогла распрямить затёкшие ноги и, вытянувшись в струну, повернулась на спину, к звёздам в небе и его глазам…

Плащ смягчил неровность скалы и защитил от ночного холода. Она в который раз поразилась, насколько нежной была ткань – как вторая кожа.

– Я отпустил коней. Дальше всё равно они б не пошли. Вещи оставил у подножия. Теперь тебе никто не поможет лучше, чем собственные ноги. Дальше начинается твой путь, ведьма.

– Я знаю.

Голоса тихо звучали в ночи. Они перебирали имена, которыми бы могли называть друг друга. В эту ночь они нашли слова для друг друга.

***

Когда рассвет лучами лег на скалу, они начали спуск. Нашли свои вещи, оставленные у подножия. Охотник повязал голову платком, меч в кожаных ножнах закрепил под заветным плащом. Фляжку с водой повесил на пояс.

– Подумай, что тебе надо. Лишнее оставь.

И отошел в сторону.

Она присела на один из камней, придвинула к себе мешок и ослабила завязки. Доставала вещи и раскладывала перед собой в ряд. Зимний костюм – плащ, камзол и перчатки. Всё старинное, расшитое вручную звёздами и соколиными перьями. Плотный узор, выложенный стежок за стежком ее прабабкой. Пряжка плаща, привезенная матерью из посёлка – «это Морис вырезал для меня, из клыка моржа» – и подаренная на прощание.

Шкатулка из черного дуба с почти стёршейся резьбой. В ней уложены плотными рядами мешочки с травами и перетертыми в пыль кореньями. Она редко заглядывала в нее. Изнутри к крышке был пришпилен листок с названиями снадобий.

Ещё шкатулка. Маленькая, покрытая серебристой краской. На крышке выложен венок, и в нём две птицы – легкий силуэт из травинок. В шкатулке то немногое, что она успела сделать, пока мать была рядом. Тканый пояс, темно-синий, со снежинками, ожерелье из ракушек, плотная связка костяных колечек. И набор игл. Подарок от мамы перед уходом. Стальные изящно изогнутые иглы и катушка шёлковых ниток. «Морис выменял на китовый ус на судне».

Она отодвинула шкатулки в сторону. Расстаться с ними было нелегко – не сейчас, нет.

Достала из мешка книгу в мягкой кожаной обложке – переплет новый, страницы старые. Абсолютно белые, будто пустые. Лунная книга. Конечно, она возьмет ее с собой, хотя за всю дорогу не прикоснулась к ней ни разу. Но кто знает, когда придёт нужный час.

Отложила книгу. Небольшой нож с костяным лезвием, моток веревки. Платье, сложенное вчетверо и умещающееся в ладонях. Особое плетение, особые нити, нежно поблёскивающие серебром, но чёрные, словно затемнённые угольной пылью. «Не надевай его, если не будешь уверена. Его снять можно только с кожей. Оборотное платье. Так называли, уж и не знаю, для чего его шили…», – мать вздыхала и с опаской трогала переливчатые складки. Книга и платье – это ведьмино приданое, оно передавалось из века в век.

Что из этого – лишнее?

Она заметила, каким жгучим интересом вспыхнули его глаза, когда он увидел платье у нее руках. Охотник быстро шагнул к ней, но сдержал себя, буквально перехватив рукой руку. На лице проступил пот, и все года и дороги, что остались за плечами, стали явными.

– Покажи его мне, – голос его звучал хрипло, словно во рту разом пересохло.

Ведьма поднялась с колен, подкинула сверток и, поймав, расправила. Платье было тяжелым, нити, сплетённые в петли, напоминали звенья тончайшей кольчуги. Длинные рукава – до самых пальцев, узкая юбка, схватывающая бедра, целая вереница крючков на спине.

– Откуда оно у тебя?

– Мама сказала, что оно принадлежало той, что однажды пришла на север и осталась жить там. Той, что родила королю сына, а себе – дочь. Ее звали Эдайна, – тихо добавила она.

– Ты знаешь, как оно было создано?

– Нет.

Она сложила платье вдвое и принялась сматывать в клубок.

– А я – знаю.

Он сомкнул свои ладони на её, сжимающих платье:

– Я вижу тех, кто его создал. Их руки, их песню, ткацкий станок, звучащий в долгую зимнюю ночь. Я знаю, что каждый из них вложил в каждую нитку, как узнавал всегда, сколько себя помню, мастера и его дар, стоило мне увидеть творение. Так я и находил их… Моя охота всегда была удачной.

Она склонила голову, всматриваясь в его руки поверх своих – твердые линии, смуглая кожа, встречавшаяся и с ветром, и с солнцем, с солью морей, вязкой сухостью глины, грубостью конопляных волокон…

– Ты, наверно, никогда не пробовала на вкус то бессилие, когда видишь совершенное творение, знаешь и его создателя, и путь создания… и знаешь, что тебе не создать подобного. Никогда! – его руки так сжали ее, что стало больно. – Это жгучее чувство – бессилие и желание обладать. Ты видишь чужой дар, он переливается как капля на солнце… Совершенство – но не в твоей ладони… Оно манило многих, одни разбивали каплю, я же лишь связывал руки – капля оставалась целой, но уже не сверкала, – он ослабил свою хватку. – Прости.

Она не подняла головы.

– Я долго не мог понять, для чего мне мой дар – видеть, находить и ловить. А потом встретился с орденосцами.

Ведьма вскинула голову, но он уже отвернулся.

***

Она оставила обе шкатулки и мешок с зимней одеждой в укромном месте в скалах. Книгу и платье взяла с собой – расстаться с ними она не решилась. Нож сунула за голенище, веревку обмотала вокруг талии. Охотник отдал ей свою фляжку. Голову она тоже повязала платком. На тракт из каменоломен они вышли молча.

Местность оживала, здесь чувствовалось живительное дыхание Быстрой Сестры – появились рощицы, перелески, луга, подтопленные разлившимися притоками. Уже под звёздами, с луной, проглядывающей сквозь лоскутья облаков, они вышли к озерцу, берега были топкими, но Охотник уверенно шёл, пока не добрался до песчаного пятачка, окруженного мощными ивами.

Ведьма устала, сапоги и бриджи промокли, отяжелели от прилипшей тины. Но, выйдя на песок и увидев чистые, чуть плещущиеся волны, она радостно и облегченно рассмеялась и побежала к воде, на ходу снимая мокрые вещи.

Ступни обожгло холодом, дно быстро стало каменистым, идти пришлось медленно, и скоро всё тело сотрясала крупная дрожь. Она остановилась, чтобы не замочить рубашку, умыла лицо и, раскинув руки, позволила лунному свету озарить себя.

И так же медленно пошла назад. Охотник встретил ее, накинул плащ на зябкие плечи. Он разулся и успел разжечь небольшой костер.

– Еды у нас нет, но хоть согреемся.

Запасы кончились еще в каменоломне, кроме мешочка орехов и муки, которую подмешивали в суп из кореньев для сытости.

– Бесполезная вещь! – Охотник подбросил мешочек на ладони. – Зачем я его оставил?

– Ну-ка, дай мне! – ведьма затянула завязки плаща у шеи и протянула руку за мукой. – И найди мне створки ракушек.

В каждую створку она налила воды, насыпала муки, соли, какой-то травки и орехов и разложила вокруг костра. Охотник с улыбкой наблюдал за ней. Ивы тихо шелестели молодой листвой. Она склонилась над костром, прошептала несколько слов и отпрянула от снопа искр. Огонь взметнулся и опал, но жар прошел по земле волной, заставив поберечь босые ноги.

– Готово! Теперь у нас есть пирожки с орехами и мятой.

Он расхохотался:

– С огнем ты управляешься лучше, чем с ветром! Ну, давай есть.

– Да, нам лучше поторопиться, когда остынут, они станут жесткими как камни.

Ночь обступала их всё плотнее, луна скрылась за облаками. Охотник проводил ее взглядом и быстро поднялся. Подошел к вещам, лежащим у корней самой большой ивы. Он принёс глиняную чашку и протянул ей:

– Хочу еще раз увидеть, как ты с водой управляешься. Посмотри, кто ждет нас впереди.

Ведьма сбросила плащ, взяла чашку и пошла к озеру.

Она увидела воинов в серых плащах и серебристых кольчугах, все конные, с оружием на поясе. Трое на тракте у Легкого Дома, еще шестеро в лесах вокруг, двое в таверне, совсем близко. Этих двоих она видела четче всего, лица остальных дрожали, как капли росы, сбитые ими.

Она отставила чашку:

– Орденосцы. В лесу и на дороге, и в какой-то таверне.

– Магистр предусмотрителен, – хмыкнул Охотник. – Напрасно рисковать не станет, к замку не идут, вокруг рыщут… Не дракон им нужен, а ты.

Ведьма бросила на него быстрый недоумённый взгляд, но промолчала.

Охотник забрал у нее чашку, выплеснул воду в костер и поднялся.

– Не будем терять времени.

Луна снова осветила берег. Охотник у ивы убирал вещи в рюкзак, плоский и плотный, крепившийся к ножнам на спине. Она подобрала плащ, свернула в маленький тугой шар и стянула завязками, клубок бросила ему под ноги, а сама обошла иву, чьи мощные стволы изгибались, то стремясь к земле, то поднимаясь ввысь. Ведьма прижалась лбом к стволу, дорога пахла тревогой, опасностью встречи, горечью разлуки, а кора – близостью воды, жизнью, весной.

– Я пойду к ним навстречу, – Охотник положил руки ей на плечи и развернул к себе. – А ты одна продолжишь путь.

– Нет! Пойдем вместе!

– Их нужно задержать, они не дадут тебе попасть к дракону. Доставят в столицу.

– Мы же и сами туда шли! Чтобы исцелить короля! Мы объясним им всё и вернёмся в Лёгкий Дом, да и кто знает, может, я и сама смогу…

– Ты знаешь, как из человека сделать дракона? Ты прочла до конца свою лунную книгу? Ты даже не знаешь, для чего соткано твоё платье, какую силу оно даёт! Сама не зная ответов, чем ты поможешь королю?! Он сгорает от горячки, его тело покрывается чешуёй, он превратится в чудовище, но полететь не сможет!

– Так ты видел его!

– Да, – Охотник неохотно кивнул и отвел взгляд, – я спускался в подвал. Но когда я увидел тебя, я понял, что даже та-кто-знает знает не всё, – он слегка улыбнулся и снова посмотрел на нее, но ведьма стояла, опустив голову, шумно, гневно дышала, его пальцы сдавили плечи. – Орденосцы привыкли уничтожать таких, как ты. Сейчас, конечно, они тебя не тронут. Но когда откроется твоё бессилие…

Она рассмеялась, откинув голову:

– Что – драконья пасть для меня безопаснее?

– Ты избежишь его пасти.

– Но не избегу встречи, той самой встречи, – глухо сказала она, опустив голову, и попыталась вырваться, но Охотник держал крепко. – Пусти!

– Посмотри на меня, ведьма, – он чуть сдавил ей плечи. – Ну же!

Но она упрямо мотнула головой, волосы упали ей на лицо, совершенно закрыв его.

«Ты говорил – пойдём со мной. И я шла. С тобой, Охотник! Ты вёл меня. Я знаю, что дальше нам по одному идти, но не сейчас, пусть не сейчас!..».

Слова эти жгли ей горло, но так и не вырвались. Охотник коснулся ее склонённой головы и тихо проговорил:

– Ты усидела на буре-коне, ты говорила с морем и с огнём, видела сны и не верила им, не хотела верить… Верила мне. Поверь и сейчас. Ты знаешь, за что держаться, когда в вышине гудят жаром крылья и зовут за собой. Знаешь это и многое другое. Хватит отворачиваться от себя! Ты – ведьма. Ты – та-кто-знает!

Ведьма дернулась, но вырваться опять не получилось. Охотник обхватил ее голову руками, прижался губами ко лбу, потом чуть запрокинул лицо и заставил посмотреть в глаза. Просто смотреть, впитывая глазами черты. Потом наклонился и поцеловал – запомни это! – губы скользнули вдоль шеи к плечу – и это! – теплые касания, от которых кожа горела и шипастым кольцом схватывало сердце, сжимало – и искрами разбегалось до кончиков пальцев. Запомни! – его пальцы сжимали запястье, не давая касаться в ответ. – Запомни! – жаркий шепот губ в губы, и поцелуй, который не разорвать – так пьют воду после долгой жажды, сначала жадно, а потом неспешным долгим глотком, не отнимая губ…

## Глава 14. Танец

Рассвет только-только начал пробиваться сквозь тучи, серыми стайками клубившиеся на горизонте. Мир еще был тонок и бесцветен. Дым от костра прозрачными ленточками стелился по земле, вот и совсем рассеялся – Охотник затоптал угли. Пепел разлетелся хлопьями и осел.

Ведьма сидела на земле, обхватив колени, крепко прижав их к груди. Как ни дли момент – а он закончится. Пора прощаться. Сейчас. Вот она развилка. Точно тонкая рыбья кость в горле – больно вздохнуть, больно пошевелиться – царапнет, прорвет, и алым вытечет вся боль.

– Я постараюсь догнать тебя. Разделаюсь с орденосцами и …

– Нет, – ведьма показала головой, не отрывая лица от коленей. – Не надо. Иди. Ты и сам знаешь, что дальше я должна одна… Сперва к дракону, потом к королю.

Она с усилием отняла лицо от колен. Сжатые губы выделялись ярким контуром. Быстро скользнула взглядом по Охотнику и отвела глаза. Иди же! Иди!

Он чуть не бросил с размаху заплечную сумку на землю, но сдержал себя.

– Я верю в тебя, моя ведьма, – проговорил тихо и твёрдо. – Мы еще увидимся вновь.

Ведьма улыбнулась, запрокинула голову, волосы лениво стекли с плеч на спину и до земли.

– Прощай, Охотник. Дальше мы пойдем врозь.

Он вздрогнул, быстро провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть липкое холодное дуновение – с озерца тянуло сыростью. Ведьма не повернулась к нему, так и сидела, подставив лицо рассветному небу, чтобы он не видел, как слезы чертят тонкие дорожки вдоль висков.

По топкому берегу, мимо тихо шумящих на утреннем ветерке ив он быстро выбрался на старый тракт, соединяющий Легкий и Дивный Дома. Шаг его был лёгок и упруг. День начался. Охотник не знал, чем он завершится, и впервые эта неизвестность так сильно колола тревогой. Но он слишком привык не оборачиваться, не идти на попятную, когда решение принято. Не обернулся и сейчас.

«Если она не устоит перед драконом, то все напрасно – весь пройденный путь и весь будущий. А устоять можно, повстречавшись сперва с самим собой. Я не могу стать для нее зеркалом. А вот дракон… Как ни лукав змей, его лукавство – обратная сторона правды. Правды, которую мы можем носить в себе годами, не подозревая, что она у нас есть. До тех пор, пока ее не вздумают у нас отнять».

Он остановился, нашел под плащом тугой плотный мешочек и потянул за шнурок. Осколки высыпались на землю. Остро блеснули черным в придорожной траве. Охотник перешагнул их, чуть поддев носком сапога. Мертвые камни. Он не успел понять, когда утих голос в живом осколке, последний раз смотрел на него в лесу на севере. Наверняка, и тот, что у магистра в кармане лежит, тоже погаснет – если уже не погас! Эти камни открыли ему, что он – сирота и бродяга – королевской, драконьей крови. Больше они ничего не могли дать. Не спасли они и короля Грэхема! Хотя он и имел на них самое первое древнее право. Проклятые орденосцы! Они расщепили Камень, и сила покинула драконий род. Просочилась по капле между пальцев. Он резким движением выпнул камешки на середину дороги, туда, где старые плиты тракта не заросли травой. Отыскал у обочины валун покрепче и дробил осколки, пока не осталась лишь крошка – темная блестящая крошка в дорожной пыли.

Охотник выпрямился и вытер пот со лба рукавом. Давно надо было это сделать. Может, тогда бы хватило смелости самому идти в Лёгкий Дом. Он бросил быстрый взгляд на небо. Нет, не хватило бы. Он видел, что стало с королём после встречи с черным драконом. Он не хотел такого же себе. Изуродованные чешуёй руки, лоб в испарине, кожа истончившаяся до змеиной. Цепи, перехлестнувшие грудь. Жар, боль, агония. И никаких крыльев. Он и так слишком долго жил, ощущая себя чудовищем, не хватало только стать им наяву!

Нет! Должен быть другой способ! Но только ей под силу узнать его. Ведь подсказку она несёт в своей сумке. Оборотное платье. Охотник усмехнулся и потёр старый шрам на запястье. Можно было взять его. И рассказать ей всё. Так легко. Так просто. И даже не рассказывать можно было. Ведь твои руки отлично умеют ловить! Сколько их было? Помнишь? Бились в петле, выли, затихали, а после улыбались растерянно. Представил ее на их месте?!

После которой охоты ты сломался? И решил – больше никогда! Хватит захлебнувшихся песен и онемевших рук. Но на что еще ты был годен? Твой дар – видеть и ловить. Были бы крылья за спиной – сбывал бы себя в совсем другой охоте!

И решил – будут. Чего бы это ни стоило.

***

Обугленные руины Лёгкого Дома лежали перед ней. Ведьма подошла к замку с юга, минуя тракт, на котором могла встретить орденосцев. Она вглядывалась в сияющее голубизной небо, страшась и надеясь увидеть чёрную тень, перечеркнувшую солнце. Но было тихо и ясно, руины темнели, воздух застыл, как в полуденный зной. Ветер и правда не властен здесь. Ведьма спустилась с холма и пошла через луг к замку, всматриваясь в землю, ища его следы. Плечи сводило от напряжения, ведь в любой момент сверху…

Мог упасть дракон. Она рассмеялась. Медленно выпрямилась, опустила на землю сумку, стянула платок с головы. Трава под ногами была мягкой и упругой. Почему он выбрал это место? Здесь нет ни садов, ни пастбищ, ни деревень, лепившихся к стенам замка. Никакой наживы. Или он летел не за этим? Дракон, если верить Охотнику, показывался редко. Зачем же он прилетел? Что искал? Ведьма шла, старательно всматриваясь в землю под ногами, выхватывала глазами мельчайшие детали – желтые звездочки цветов, свежую зелень поверх прошлогодних бледных травинок, спешащих по своим делам муравьев. Ни борозд, ни следов огня. А вот птиц совсем не слышно. Тишина. У этого замка теперь один хозяин, один господин. До потемневших стен рукой подать. Она остановилась.

Глубоко внутри шевельнулась давнее воспоминание – «Смотри, девочка, видишь вон там площадку? Видишь? Это драконье плато».

Морис скормил волнам шесть костяных колечек, но им все равно не удалось причалить. «Жаль, – обронил он. – Тебе бы удалось увидеть больше, чем мне». Больше им не доводилось подплыть так близко. Хотя Морис был очень искусен – он усмирял неспокойные воды своими колечками, вырезанными из клыков морских слонов. Вообще любой гнев мог усмирить – словом или прикосновением… Добрее человека она не знала.

Зачем все-таки Морис показал мне его? Когда-то то место было драконьим, но сейчас черный дракон выбрал не его. Он прилетел сюда.

Ветер взметнул её волосы и толкнул в грудь. Ведьма тревожно вскинула голову и на побежала к замку, чувствуя, как воздушные волны змеятся по траве. Его полёт был бесшумным, только тяжелым жаром повеяло сверху. Остановилась и, упав на колени, еще раз посмотрела в небо. Огромные перепончатые крылья, тянущиеся от передних лап до середины туловища. Чёрная чешуя, переходящая в червонное золото на брюхе. Хвост, увенчанный шипами по хребту и жалом на конце. Мощные задние лапы. Он спускался по спирали, волнами жаркого ветра сминая траву, но не иссушая её.

Приземлился прямо перед ней. Заостренная, как у змеи, морда на гибкой шее пригнулась к земле, выпуская через ноздри пар. Ведьма почувствовала, как обожгло шею и руки, которыми успела прикрыть лицо. Теперь его было слышно – скрип чешуи на опускающихся и поднимающие боках, свист дыхания, треск ломающегося кустарника и глухие удары комьев земли, падающих с мечущегося хвоста.

Она смогла подняться с колен, когда почувствовала, что его жар утих. Отняла руки от лица. Он смотрел прямо – янтарные глаза с тёмными терракотовыми прожилками. Голос наполнил её, как удар звонаря наполняет колокол.

– Здравствуй, ведьма.

Голос, чьи вибрации вытесняют любые мысли, заполняя тебя до краёв, едва оставляя место для вдоха. Голос внезапно обжигающий – так догорающие угли вспыхивают от мехов.

– Здравствуй, – перевела дыхание, – Огненный ветер.

Его хвост вспорол землю. Рывок – и она оказалась в кольце его тела, дракон изогнулся, положив голову на хвост. От чешуи снова валил такой жар, что дернулась, обхватывая себя руками, и закружилась на месте, пытаясь избежать прикосновения.

– Да, это моё имя. Но не думаешь ли ты, что оно даст тебе власть надо мной?

Ведьма замерла, втянув голову в плечи, согнувшись.

– Нет, оно одно, нет, – смогла подумать, но не сказать, в горле пересохло, по лбу и вискам тёк пот.

– А что же еще? Думай быстрей! Пока я не изжарил тебя.

Последние слова тихо, свистяще коснулись сознания, дав ей свободу думать и дышать, вибрация в голове угасла.

«Ты – дитя земли и ветра, горяч, как земные недра и стремителен, как ее дыхание. У меня нет огня под рукой, чтобы отразить твой. Но… земля горяча только внутри. Извне по ее жилам течёт не лава, а живительная и укрощающая влага». Она коснулась пальцами капель пота, стекающих по шее. Вода, смой всё ещё один раз…

Ручьи, бегущие с гор через эту долину и питающие Зеркальное озеро, зашумели, наполнились силой и звоном. Спеша и наскакивая, журча, переливаясь солнечными брызгами, они протянулись как щупальца в зелёной траве и разом перехлестнули его тело прозрачной прохладной сетью.

Он сердито фыркнул и встряхнулся, размыкая кольцо тела. Струйки воды брызгами разлетелись по траве.

Но безжалостный жар ушёл.

Его лапы прочертили глубокие борозды в черной свежей земле. Ведьма обессиленно упала на одну из насыпей и взяла в руку горсть влажной земли, пронизанной корешками.

– У меня есть ещё одна сеть, дракон. Ты, конечно, сбросишь и её, – она говорила, не поднимая головы, смотря, как земля сыпется между пальцев.

– Я знаю, что у тебя не один дар, – зазвенело у нее в голове. – Я хотел посмотреть, насколько далеко ты зайдёшь, сражаясь.

– А насколько зайдёшь ты? Успеешь повернуть назад?

– Драконы не поворачивают назад! – он фыркнул, шея презрительно изогнулась, вознося голову над ней. – Это привилегия людей – отступать, выверять шаг, уступать пядь, чтобы потом забрать сажень.

– Иногда уступать – это только уступать. А выверять шаг очень полезно, если ты хочешь идти не один.

– О чём ты, ведьма?

Она стряхнула землю с ладони и подняла голову, встречая его взгляд.

– О том, о чём ты ничего не знаешь, Огненный ветер. О том, как танцевать не только с бесплотными струями воздуха, но и с другими – равными тебе.

– Кто сказал, что драконы так не танцуют?!

Голос звучал гневно, резко, снова стало пусто в голове и в груди от этого гула, но она смогла не отвести взгляд и пробиться сквозь его гнев – смехом:

– Ты сам! Твой злой жар не подпускает к тебе никого, на него даже драконица ответит только жаром, и вы испепелите друг друга, не в силах приблизиться. Ты весь клокочешь… Но ты не всегда был таким.

Ведьма прикрыла глаза. Молодой агатовый дракон, с ещё не опаленным серебристо-серым брюхом, гибкий как стебель плюща. Купающийся в золотом прибрежном песке и голубых искрящихся водах…

– Так станцуй для меня, ведьма. Станцуй так, чтобы я смог приблизиться.

Слова и всплеск хвоста разбили видение. Дракон оттолкнулся и взмыл в небо.

Она осталась сидеть на земле. Обожжённая горячим воздухом кожа болела. А тело сотрясала дрожь. От страшного напряжения сводило руки. Она говорила с драконом! Говорила на равных! Смотрела на него, а это глубже, чем смотреть в огонь. На миг ей показалась, что она сама была драконом – столько правд открылось внутри. Крохотные бутончики знаний. А у него – искры. Он весь искрился…

Ведьма обхватила себя руками. Во рту пересохло. Мысли продолжали метаться подобно мотылькам у фонаря – бестолково бились, ища ответ на вопрос: зачем? Зачем он прилетел? Что случилось там, за горами, что он рискнул преодолеть их? И почему больше ни один дракон на это не решился? Не хотели, не могли, не знали?.. Ах, почему у меня есть только жалкий обрывок той сказки! Но в ней нет даже намёка, отчего наши миры разделились… Может ли он стать человеком? Хотя, если все драконы так горят гневом и яростью, то вряд ли – человеческая плоть просто не выдержит этот огонь.

Ведьма поднялась, пошатнулась, но справилась с головокружением и медленно пошла к руинам. Ступени, выщербленная арка ворот, просторный внутренний двор, сейчас усеянный обломками. Где-то здесь должен быть колодец. Она прищурилась, оглядываясь. Светлая кладка стен была во многих местах отмечена ударами хвоста и лап, подпалена огнём. Её шаги гулко звучали в печальной пустоте старого замка. Вот и колодец. Небольшой, сложенный там, где раньше, наверно, поили лошадей. Перегнулась через каменный край, вода блеснула глубоко чёрной едва видимой полоской. Живительный запах! Она протянула руки вниз, и вода жидкой лентой устремилась к ней. Окатила волной – лицо, голову, плечи. Отскочила, смеясь. Потом уже, не торопясь, черпала ладонями поднявшуюся воду и пила. Набрала фляжку. Долго сидела, прислонившись спиной к холодному камню под уцелевшим навесом.

Охотник был прав. Драконы знают все. Мир для них – открытая книга. Мне за ним не угнаться... Но даже один разговор с ним разбудил столько внутри! Ведьма обхватила голову ладонями и уткнулась лицом в колени. Она чувствовала себя так, словно пчелиный рой построил улей там, под грудиной, и гудит, гудит, свивается в тугие спирали... Иди, ведьма. Иди! Ступай. Что он там сказал, улетая? Станцуй для меня. Она подняла голову. Надо… Подняться в башню, посмотреть вокруг. Мне нужно понять, что это за место.

Замок был построен чрезвычайно просто – арка ворот, круглый двор, в стенах которого размещались хозяйственные помещения. И три башни. Самая высокая – центральная, прямо напротив ворот. Круглая, с вьющимися вокруг нее балконами и ступенями переходов (некоторые когда-то были крытыми). Две другие башни были ниже, тоньше, располагались друг напротив друга, дракон их почти разрушил. Центральная башня уцелела. Наверху была смотровая площадка, окруженная поредевшими зубцами.

Она тряхнула головой и с усилием провела рукой по волосам, отбрасывая их назад, вырывая себя из оцепенения. Лёгкий Дом пустовал уже десяток лет. Король Кай оставил его. Теперь его занял дракон…

Ведьма медленно поднималась по лестнице. Отыскала люк, ведущий на смотровую площадку и, скользя костяшками по старому дереву, протолкнула его – он неохотно, скрипя, поддался.

На вершине башни было тихо и свежо. Звёзды уже загорались на небе. Ветер чуть тронул прохладой кожу. «Я здесь, сестра. С тобой. Моей власти тут мало, но я с тобой. Я нем и послушен тому, кто парит в вышине. Но на твой зов я отвечу. Позови меня».

И она позвала.

«Ты будешь свободен, брат! Обещаю! Принеси мне грозу!»

И я станцую. Станцую для тебя, Огненный ветер!

Звёзды светили ровно. Чёрная тень была не видна. Ещё есть время. Она побежала к люку. Надо найти другую одежду, я не могу танцевать в рубашке и бриджах.

Комнаты в башне когда-то были жилыми, гардеробы королевских покоев наверняка полны нарядами минувших лет. Она отыскала их. Подтащила ворох к окну и в неясном свете принялась перебирать: тяжёлая парча, бархат, шуршащая тафта… нет, надо другое!.. тоньше, ближе… вот! Пальцы наткнулись на мягкую и гладкую ткань. Шёлковое. Вытянула за рукав. Да, это оно. Ведьма скинула старую рубашку и брюки. Спрятала сумку с вещами под ними. И осторожно ступила в ворох юбок. Широкие рукава, схваченные манжетами из камней. Такие же камни были и на поясе – зигзаг из мелких и крупных чёрных агатов. Ворот оказался слишком широким для неё – край сползал то с одного, то с другого плеча. Три или четыре тонких шёлковых юбки переливчатого серого цвета. Изогнувшись, она смогла застегнуть крючки на спине. Заметила, как за окном бегут тучи, застилая появившуюся луну.

Она вышла на балкон, с которого ступени вели вниз. Перила были сбиты или сожжены, некоторые ступени тоже отсутствовали. Но она шла, придерживая длинные юбки. Босые ступни отлично чувствовали камень, пальцы, скользящие по стене, ощущали равнодушный холод. Этот Дом давно спит… его герои и его дни прошли... Она побежала вниз, уже не держась за стену. Иногда приходилось заворачивать внутрь башни, чтобы продолжить спуск с другой стороны. Внешняя галерея закончилась на высоте трёх-четырёх метров. Ведьма замерла на площадке, когда-то служившей балконом. Ветер окреп, дул всё сильнее, гнал грозовые облака по небу. Ни луны, ни звёзд не было видно. Тучи клубились, тёрлись друг о друга, начинали сыпать молниями. Гром отзывался ещё не так сильно…

С первыми дождевыми каплями она прыгнула вниз. В голове и груди было легко и пусто. От удара о землю перехватило дыхание, солоно стало во рту. Ох… Боль обожгла ноги, когда вставала, но она, хромая, пошла в центр двора. Дождь холодил лоб, тихонько стекал по спине и по шелку юбок. Буря набирала силу. Молнии сверкали всё чаще. Одна из них ударила в абрикосовое дерево, растущее у ворот. Старое, давно уснувшее дерево. Оно вспыхнуло с жадностью и восторгом. Ветер налетел, и пламя с треском взметнулось выше.

В этот раз она не успела почувствовать жар его крыльев над собой. Он блеснул огненным росчерком в вышине, широко, по кругу обогнул замок. А потом высоко над собой она увидела кольцо, слившееся в огненный шар. И этот шар падал вниз, к ней во двор.

Шар разбился о землю рядом с уже полыхающим абрикосом. Двойной костер залил светом двор, перекрыл ворота. Но дождь пригасил пламя, от костра потянулся дым. А потом из огня вышел человек. Тёмный силуэт, высокий, но ломаный – широкие плечи, могучие руки, но туловище слишком вытянутое, ноги коротки. Шаг, другой, он двигался, на ходу оборачивая себя лоскутами дыма. Огонь за его спиной утихал.

Остановился и поднял голову. Волосы и глаза его были так же черны, как и агаты на ее платье. Резкие линии носа и скул. Тонкие губы. Тёмная кожа, под которой угасали огненные очертания чешуек. Длинная серая туника и плащ выровняли пропорции тела.

– Для танца нужна музыка. Сыграй мне, Огненный ветер.

Он обернулся к еще горевшему абрикосу. Подошёл к дереву и в два движения обломил ветку, идущую от корня. Его пальцы прожгли отверстия, его дыхание пробило сердцевину. Он вырезал древнюю, ему неведомую флейту – дудук. И она зазвучала в человеческих руках согретая дыханием дракона.

Ведьма приподнялась на носки, вскинула руки над головой, капли воды разлетелись неровным полукругом, ткань не впитала влагу. Медовый, обволакивающий голос флейты тёк по двору, печалью, тоской, упрёком тревожил душу. Она кружилась в вихре юбок, камни на запястьях сверкали, возвращая бегущей в тучах луне свет. Голос флейты зазвучал сильнее – так в песках шумит буря, так вьюги терзают моря… Но вот хлыст свернулся клубком, и дальше нежно и хрупко, ласкающе потекли звуки – танцуй, танцуй, ведьма!.. Не останавливайся!..

Она ни разу не ступила всей ногой на плиты, руки не прекращали полёт, изгиб шеи, спины, поворот головы, догоняющий плеск юбок. Танец, в котором ты уже не принадлежишь себе, следуешь звуку, глубокому, зовущему, раскрывающему сердце, отворяющему вены – так кровь говорит сама за себя. И всё древнее, забытое, спрятанное в глубине оживает.

Но вот уже песня тянется за тобой – ты успеваешь опередить ее, когда он набирает воздух в грудь – рука взлетает на мгновенье раньше, и мелодия следует за ее движением по кругу и вниз. Утихает мучительно, долго и нежно…

И тогда ступни наконец-то касаются земли, ноги не держат, дыхание сбивается и прорывается шумом, за которым его шаги почти не слышны. Она вздрагивает от внезапного прикосновения – его руки поднимают её, но не обжигают яростным жаром первой встречи.

## Глава 15. Король

Измученный бессонными ночами магистр был зол. Окна в его кабинете покрылись ледяными узорами, свитки и перья – инеем. Дан выморозил бы весь замок, если б мог. Он отменил уже шесть аудиенций и ощущал, как недовольство едким шепотком шло по коридорам. Пожаловали лорды из Закатного и Дивного Домов. Лично. Бесстрашный пройдоха-капитан и безжалостный властолюбец-охотник. Оба с легкостью перегрызли бы друг другу глотку за право возглавить королевство, но рука отца была крепка, он умел держать в узде обоих. Грэм тоже справлялся, Дан подсказал ему нужные рычаги. Каждому лорду было, что терять. Одному был важен статус, второму – поддержка из казны. Но с тех пор, как король вернулся и лежал в беспамятстве, эти псы ощерились. Пускали слухи, мутили тревожным разговорами жителей в городах и столице. Неприметные «уличные» мальчишки докладывали исправно, оставаясь в тени. Дан укрепил стражу и регулярные гарнизоны на границах. Постарался к каждому городскому и сельскому голове приставить своего человека. Но бессилие и тревога душили его всё сильнее.

Из Лёгкого Дома не было вестей. Дракон не показывался, парил всё так же высоко. Охотиться, вероятно, улетал в Горы или обратно в море… Из Чёрного Дома прислали весть, что Охотник найден один. Без девушки! Верить ему было глупостью, такой, как он, легко продается и легко продаёт. Ему нужен был Камень, но ведьма оказалась нужней. Он сделал ставку на нее, а не на уцелевший осколок. Капитан Освальд ошибся, поручившись за него. Но за ошибку платит теперь король. Проклятье! Куда могла деться девушка? Отправилась к дракону одна? Для чего?

В дверь постучали.

– Милорд! Срочно!.. Милорд! От Его Величества!..

Дан в два шага отказался у двери, распахнул её. Колин – единственный, кому было доверено дежурство в подвале.

– Ты осмелился оставить пост?!

– Да, милорд. Король очнулся! Я… Я говорил с ним. Выйти он отказался, но потребовал вас.

Магистр оттолкнул мальчика и бросился к лестнице, ведущей вниз.

Ему с трудом удалось сдержать бег и перейти на шаг. Снова взять под контроль дыхание, мысли и лицо. На большее не хватило. Магистр шёл, оставляя на стенах белые полоски быстро тающего инея. Мальчик тенью следовал за ним.

Вот и подвал. Конец коридора и дверь одной из палат старого лазарета. Сам лазарет давно не использовали, как и всё восточное крыло. Дан снял ключи с пояса. Пальцы онемели, металлическое кольцо стало покрываться ледяной коркой. Он выругался и резко выдохнул, обрубая идущий от рук холод.

– Мальчик, – позвал магистр, – открой дверь. Ты ведь запер ее, да?

Колин быстро кивнул и взял ключ.

Король сидел в кресле, в котором обычно проводил ночи Дан. Поверх больничной туники на нём был серый плащ рядового орденосца. Он дремал. Веки его неохотно дрогнули, губы болезненно сжались, но он преодолел себя и посмотрел на вошедших:

– Дан… Рад видеть тебя. Пошли мальчика за едой и вином... Или свари сам мне какое-нибудь зелье, я так слаб, что боюсь опять уснуть, прежде чем поговорю с тобой, – он говорил медленно, хрипло.

– Ваше Величество, – Дан шагнул к нему и опустился на колено.

Король снова поморщился, дыхание стало тяжелым, силы уходили быстро.

– Без церемоний. Не трать ни мои силы, ни время на лишние слова.

– Хорошо, – магистр быстро поднялся, жестом приказал мальчику ждать.

Пощупал пульс, коснулся холодного влажного лба.

– Вставать вам не следовало. Рана не вскрылась?

– Нет. Я даже не чувствую её, – король снова прикрыл глаза. – Но сердце так колотится, как будто я ворочал камни и бежал с ними к тебе в кабинет.

– За вином нет необходимости идти. Всё есть здесь. Колин, подбрось дров в очаг, поставь воду.

– Расскажи мне всё, что было. Я помню только, как конь мчал меня вдоль озера по тракту.

– И он успел довезти, как вы понимаете. Прошло два месяца с того момента, вас ни на день не оставляла лихорадка.

– А ты, видимо, не оставлял меня, – король приоткрыл глаза и улыбнулся. – Все эти дни у тебя на лице, Дан. И ты снова обращаешь свой меч в лёд.

Магистр, вздрогнув, отдернул ладонь от рукояти.

– Вода закипела, сир. Я приготовлю отвар.

Он добавил в горячую воду вина и специй, налил напиток в низкий кубок и положил на поднос хлеб (Колин совсем кстати забыл убрать его после завтрака).

– Колин, подвинь нам стол!

Мальчик, спотыкаясь, потащил маленький столик от кровати к креслу, железные ножки визгливо скребли камень.

– Макайте хлеб и ешьте, сир. Потом я продолжу.

Король медленно и сосредоточенно ел. Его глубоко запавшие глаза живо поблёскивали в свете жаровен, которые Дан велел как следует разжечь и поставить поближе. Болезнь добавила ему лет, но голос и манера общения выдавали его. Его Величеству шёл двадцать третий год, из которых на троне он провёл четыре.

– Не молчи, Дан. Рассказывай.

– Сир, я…

– Зови меня по имени! Здесь я для тебя не сир. И сядь наконец.

Магистр, чуть улыбаясь, оглянулся в поисках табурета, но мальчик опередил его, ловко и бесшумно на этот раз подтащив его к столику.

– В столице и Домах большого беспокойства нет. Смуту сеют, конечно, слухи ползут, но пока это лишь слухи, разговоры по углам.

– Думают, что я мёртв?

– И это тоже.

– Хм… А ещё?

– Ты был сильно ранен.

– Я видел свои раны, Дан. И свои руки. И те цепи, что держали меня. Я помню свои сны, хоть и не хочу вспоминать, – голос короля окреп. – Но я не стал им!..

– А хотел бы?

Магистр сцепил руки под подбородком и смотрел, не отрываясь, как контуры чешуек проступают там, где приливает в гневе кровь. Король встретил его пытливый и спокойный взгляд и осёкся, чешуйки побледнели.

– Не знаю… Дракон улетел? – спросил он, переводя взгляд на огонь в камине.

– Нет. Но и не показывается.

– Странно. Когда я проснулся сегодня, то почувствовал, что его нет, его жар больше не сжимает мне сердце кольцом.

Дан подался вперёд на этих словах, но сдержал себя, лишь крепче сцепил пальцы:

– Его видели ещё несколько дней назад, если верить вестям из Лёгкого Дома. Давно ты… чувствуешь его присутствие?

– С того дня как встретился с ним, когда его жар сжёг всё, что у меня было моего… Кроме воспоминаний. Что бы там ни было, пока у меня есть время, я должен выйти отсюда!

Дан почувствовал, как полыхнуло в брате – коротко и бессильно – жаждой, жалкой попыткой обрести себя.

– На один день.

Голос магистра был тих и ровен. Король досадливо сжал губы, но кивнул, не отрывая взгляда от огня.

Магистр поднялся:

– Распоряжусь о ваших покоях. Сюда прислать кого-нибудь?

– Да. Твоих орденосцев с одеждой. В покоях пусть ждёт камердинер. Ну и созови всех, кто жаждет меня лицезреть, в Малом зале.

– Хорошо, – магистр кивнул и, помедлив мгновение, направился к двери.

– Ты так и не назвал меня по имени, брат, – прозвучало ему в спину.

Дан шагнул за порог, не оборачиваясь.

– Мальчик, – король прищёлкнул пальцами. – Пока магистр зовёт слуг, налей мне еще вина. Ты помнишь моё имя, Колин?

Паренёк кивнул, но промолчал.

– Так назови его.

– Его Величество король Грэхем Второй, – оттарабанил звенящим голосом и замер с кубком в руках.

– Нет, не так. Меня зовут Грэм. Грэм, бегущий вслед за ветром…

***

Грэм переоделся в простой чёрный камзол, бриджи и сапоги. Тело отвыкло от плотной и тесной одежды. Бледная кожа с еще не сошедшими следами ожогов и ран зудела от прикосновений льняной ткани. Король устало провёл рукой по стриженым волосам.

– Плащ не надо, только меч.

Он пристегнул к поясу свой клинок светлой переливчатой стали. Его передавали из поколения в поколение. Драконий огонь не причинил лезвию вреда, только сжег кожаную перевязь рукояти. Король кивнул молчаливым орденосцам и вышел из лазарета.

Их шаги заполнили гулом пустые коридоры. Королевские покои располагались в Белой башне, что завершала собой ансамбль восточной половины замка. Грэм был рад, что идти недалеко. Сердце всё еще отчаянно трепыхалось в груди и сбилось с ритма при подъёме в башню. Орденосцы тревожно переглядывались, видя бледнеющего короля, но привычно молчали. Грэм был благодарен им за это. В комнате он отдышался, испарина неприятно холодила лоб и шею. Слабость дрожащих рук и ног злила.

Камердинер, невысокий, уже согнувшийся старик, притворил дверь и прошел следом. Он тоже умел молчать. Грэм сидел в кресле и пил мелкими глотками лимонно-базиликовую воду, предусмотрительно поставленную рядом. Постепенно сердце выровнялось, дышать стало легче.

– Ян, благодарю за воду. Корону, цепь и перчатки.

Старик убрал один поднос и поставил другой. Корона из редкого белого золота – узкий обруч, украшенный чёрными агатами, лазурными ларимарами и хрусталём. Камни не имели высокой цены, но безупречная огранка и руки мастера наполнили их особой красотой, отражающей взгляд смотрящего. Грэм любил её носить, любая хворь и тревога отступали, когда заветный обруч схватывал светлой полоской лоб. Сейчас пальцы его ласкающе пробежали по лёгкому узору из камней и древней полустершейся гравировке. Король одним движением надел корону на голову и встал с кресла.

Обернулся к камердинеру, протягивающему перчатки. Надел их. Старик не спускал глаз с его рук.

– Теперь цепь.

Тяжелые звенья спускались с плеч на грудь, давили, мешали. Напрасная дань величию одного из предков, решившего потешить свою гордость. Говорят, звенья выковали из всех металлов, которые смогли добыть. И ковались они под драконьим огнем самого короля. Символ власти времен расцвета. Но потом был найден Камень, и та пора прошла.

– Сир, – старик негромко кашлянул, – ещё ваше кольцо с печатью. Но его нет у меня.

– Не волнуйся, Ян. Оно у магистра Дана. И останется пока у него. Я ещё недостаточно здоров, чтобы взять на себя всё бремя королевских забот.

Губы старика сжались:

– Да, Ваше Величество.

– Ты напрасно беспокоишься об этом. Дан никогда не перейдёт мне дорогу. Он отлично заботился обо мне. Всегда.

Но камердинер лишь упрямо склонился и молча отошел в сторону.

В сопровождении орденосцев король прошёл в Малый зал. Гул голосов утих, едва стражники распахнули двери. Он молча прошёл между рядами расступившихся людей, которые прятали глаза, хотя очень хотели взглянуть. Лишь один взгляд встретил он – радостный… и сжигаемый любопытством.

Он опустился на резной трон темного дерева, кивком разрешая подняться. Зашуршали одежды, забрякали стальные наколенники и мечи, шёпот и вздох прокатились по залу. Собравшихся было немного. Главы Домов, лорд-казначей, начальник замкового гарнизона, члены королевской семьи, те, кто был в это время в замке. Тётка Эбра и ее сын – Стопард. Смотрели жадно и недоверчиво.

Дан стоял за его правым плечом. Складки плаща скрывали его высокую прямую фигуру. Капюшон обрамлял лицо, но это лишь добавляло строгости и без того скупым линиям.

Король обвёл взглядом собравшихся, руки в перчатках сжали подлокотники.

– Как видите, я жив, хоть и отведал драконьего огня. Но крылья мне не расправить. Впрочем, это не мешало моему отцу править вполне успешно.

Он чувствовал, как их взгляды скользят подобно ножу по его обескровленной коже, по глубоким теням у глаз, затянутым в перчатки рукам…

– Я еще не вполне здоров. Поэтому магистр Дан по-прежнему будет исполнять обязанности управляющего замком и главы королевского совета. Моя печать останется у него. Но мой меч при мне. И корона тоже. Когда же лихорадка отступит окончательно, я вернусь к своим прежним обязанностям. – Грэм обвёл взглядом собравшихся. – Я надеюсь, впредь никакие лживые слухи не будут смущать ваши умы и через вас наших подданных. Я жив. Лихорадке не удалось сломить меня. И, хотя дракон не повержен, но нашей безопасности он не угрожает. Королевство по-прежнему под защитой ордена и искусства магистров.

Он услышал тихий шелест складок плаща Дана, сделавшего шаг и вставшего рядом с троном. Грэм бросил быстрый скользящий взгляд и кивком дал слово ему.

У магистра был неожиданно мягкий голос с едва уловимыми ледяными обертонами.

– Его Величество примет сегодня только членов лордов Домов и лорда-казначея . Остальные аудиенции будут в последующие дни.

Король прикрыл глаза. Всего мгновение. Надо проводить всех уходящих. Выслушать оставшихся.

Но слушать особо и не пришлось – растерянные заверения в верности, формальные фразы о здравии...Они его не ждали. Для них он был спящим королем, фигурой на доске, которую можно обойти. Но он вернулся. Дан стоял рядом, как нерушимая стена, от него веяло каменным холодом. Лорды зябко потирали руки, уходя.

Но она не боялась холода. Леди Розалин Хай. Дочь соколиного лорда. Она была фрейлиной покойной королевы и воспитывалась при дворе. А, достигнув шестнадцатилетия, уехала в Дивный Дом.

Короткий реверанс. Прозрачный взгляд серых глаз. Немного встревоженный, но больше гневный.

– Я рада, что Вашему Величеству лучше. Я надеюсь на аудиенцию в последущие дни.

Король кивнул и чуть улыбнулся. Но когда она отвернулась, облегчённо вздохнул. Леди Розалин уходила, не торопясь, будто ее спину не сверлили два таких же прозрачно-серых глаза.

– Остановись, – Грэм чуть улыбнулся, – ты сейчас заморозишь не только свой меч, но и меня. Одолжить тебе перчатки?

Магистр сердито взмахнул полой плаща, запахиваясь.

– Её не должно было здесь быть.

– Леди Розалин любит приходить незваной.

– Я знаю, – голос брата звучал глухо.

Король прислонился к резной спинке.

– Как давно она здесь?

– С тех пор, как ты вернулся из Лёгкого Дома.

Король помолчал. Очень хотелось вытянуть ноги и откинуть голову, но трон мало походил на мягкое кресло у камина. Придётся вернуться в свои покои. И отослать старого Яна с каким-нибудь поручением. Он вздохнул и с усилием поднялся. Дан сделал бесшумный шаг и встал рядом, готовый и поддержать, и отступить при необходимости.

– Пойдём ко мне. Ночью я вернусь в лазарет.

Полчаса спустя он сидел в спальне в своём кресле, вольготно вытянув ноги и откинувшись на подушку. Сердце снова отчаянно ухало в груди, совершенно не попадая в такт дыханию.

Ян был отправлен на кухню с наказом лично принести желе из груш и жаркое по-верхнедомски. Дан позволил себе улыбку, услышав список блюд. Вернуться старик должен был не раньше, чем через два часа.

– Колин сейчас принесёт настойку, и тебе полегчает. Тебе не следовало устраивать эту аудиенцию, ещё рано.

– Зато все убедились, что я жив, не покрылся чешуёй и не изрыгаю пламя.

– Они видели, насколько ты слаб.

– Нет, – король открыл глаза и посмотрел прямо на брата, – это видел только ты.

«Да, всем остальным всегда было дозволено видеть только малую часть тебя. Немногим ты показывал всю глубину своего страха или сомнения, усталости или гнева. Зато силу и удаль расплескивал щедро. Как истинный король. Как дракон, не знающий равного себе».

В дверь легонько постучали. Дан сам открыл, забрал у мальчика склянки и порошки и вернулся в комнату. Свой магистерский плащ он снял, оставшись в светло-серой рубашке с высоким воротом и широкими рукавами и бриджах с кожаным поясом, к которому крепился меч. Длинные белые волосы были собраны в хвост, обвитый серебристой цепочкой. Брат носил магистерское облачение уже двенадцать лет. Он надел серый орденский плащ, когда Грэму едва исполнилось десять. Через два года непрестанных поисков и работы с оставшимися кристаллами Камня, он был принят в ряды магистров и начал возрождать орден, от которого к тому времени оставалось по большему счету лишь название. Грэм помнил грустную усмешку, с которой брат ответил на вопрос, смог ли он пробудить Камень. «Нет, это не в моих силах. Но я смог найти все осколки, что остались…И знаешь… У королей-драконов было много потомков. Желанных и случайных. Как я. Бастардов. Драконья кровь рассеялась по стране. Именно они ответили на тот давнишний зов Камня. Я же с помощью уцелевших осколков смог увидеть тех, в ком она есть сейчас. Да, не в моей власти пробудить Камень, но в моей – сделать выбор. И я выберу самых достойных. Они будут служить не древней силе и своим страстям, а королевству и собственной совести».

Грэм накрепко запомнил эти слова. Брат не сильно изменился за прошедшие годы. Лишь морщины начали проступать у глаз, да сами глаза как будто выцвели и из темных стали прозрачными. Прежняя глубина цвета было единственное, что роднило их – сам Грэм был черноволос, кудряв и блеском живых глаз с юных лет невольно пленял сердца. И в оружейной, и в тренировочном зале, и в учебных классах. В детстве ему многое давалось легко, а то, что не давалось, он порой так же легко отпускал. Но счастливое детство оборвалось вместе с ветхими креплениями галереи в Легком Доме. Мать погибла, старший брат отдалился, погрузившись в свои изыскания, отец – в омут скорби… Грэм, живой по натуре, горевал бурно, но недолго. Печаль его переплавилась в светлую вязь воспоминаний. И помогла ему в этом юная Роза Хай, тоже грустившая по королеве… Дети, предоставленные на время траура сами себе, сблизились, а потом, когда жизнь снова вошла в прежнее русло, не захотели расставаться. Дан взял на себя многие обязанности короля по управлению двором и негласно поддерживал их дружбу. Под его покровительством они выбирались на охоту, на парусные прогулки по Зеркальному Озеру, совершали поездки в Речной Дол, Закатный и Черный Дома. Но потом магистерские обязанности в возрожденном ордене увели его из столицы, а, вернувшись, он встретил уже не неугомонных детей, а юную леди и наследного принца.

Грэм с тосковал по тому беспечному времени, когда можно было мечтать безудержно, зная, что отец и брат несут бремя королевского долга. Тогда ему казалось, что в запасе целая вечность. Оказалось – год. Потом отец упал с лошади, разбил спину и руку, зима и долгий кашель не оставили ему шансов. И он сам стал королём.

Грэм, морщась, посмотрел на прозрачный, зеленовато-желтый настой в бокале. Горький вяжущий вкус напитка вернул его в реальность. Сердце успокоилось, в голове тоже прояснилось.

– Твоё терпение всегда поражало меня, – король взглянул на брата, сидевшего напротив в кресле – ворот расстегнут, рукава рубашки закатаны, открывая худые, сильные руки.

– Могу дать несколько уроков. Но склонность, да, тоже играет свою роль. Тебе было бы сложней.

– А кто учил тебя?

– До того, как отец забрал меня ко двору, мне часто приходилось сидеть часами и ждать. Сидеть тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания, – улыбка скользнула тенью по губам. – Впрочем, моя мать тоже поражалась этому умению. Сама она могла часами работать, но без дела совершенно не умела сдерживать себя.

– Кем она была?

– Резчицей. По дереву и камню.

– Ты ее хорошо помнишь?

– Я слишком похож на нее, чтобы мог даже невольно забыть.

– А я плохо помню… Помню смех, ласку рук, строгий голос. Но чаще всего вспоминаю именно смех.

Дан выпрямился и посмотрел прямо на Грэма, не давая тому отвести взгляд:

– Наши воспоминания принадлежат нам. Но мы не всегда рады тому, что имеем. Расскажи мне то, что помнишь о сражении.

Король с минуту смотрел на Дана, соизмеряя то, что тот знает, с тем, что пока неизвестно никому.

– Сражения не было.

– Я видел твои раны!

– Я отбивался. Пытался укрыться от гнева, который сам вызвал. Мне повезло, что я упал с коня, и он не тронул животное. А когда он улетел, я сумел взобраться в седло, что дальше было не помню… Его ярость беспощадна. Как пламя пожирает всё, что способно гореть, так и он не остановится, пока не столкнётся с тем, что ему неподвластно.

– И что же это?

Голос магистра был тих и напряжен, казалось, он сам стремится проникнуть в то, что не в его власти.

– Я не успел понять. Его жар был повсюду – воздух плавился, и трава горела, мысли слипались в грязный комок страха, я отбивался, перекатываясь по земле и уворачиваясь от когтей и шипов. Та рана на плече – это он хвостом отбросил меня прочь. И сам взмыл в воздух. А я лежал на земле и смотрел, как он улетает. Его брюхо и контуры крыльев были подёрнуты пламенем, раскалены изнутри. А сам он черней ночи. Даже твой погасший кристалл не сравнится с ним по черноте…

Лицо Грэма свело судорогой, он невольно прижал руку к плечу.

– Чем же ты так разозлил его?

Грэм откинул голову и рассмеялся, отгоняя боль:

– Я сказал, что мы с ним одной крови, но моя кровь спит. Не поможет ли он мне проснуться?..

## Глава 16. Полёт

Дракон смотрел на внутренний двор. Вчерашнее пламя снова обуглило светлые камни, выжгло пробивающуюся траву. Но прежде чёрные отметины так не бросались ему в глаза. Он отошёл от окна и сел в кресло. Теперь перед глазами была кровать с массивным изголовьем и четырьмя столбиками. Фигура спящей девушки терялась в рассветных сумерках и неряшливо висевших драпировках. Она лежала так, как он положил ее – на правом боку, лицом слегка уткнувшись в подушку, руки спрятаны в складках накинутого покрывала. Сон её был глубок, и прерывать его не хотелось.

Дракон снял перчатку, в левой ладони лежал плоский серый камень, пронизанный черными и белыми линиями. Человеческая плоть не могла вместить весь жар драконьей сути, поэтому приходилось создавать вот такое… вместилище. Каждый дракон мог создать его, но тот, кто основал это королевство и венценосный род, похоже, оставил свой кристалл в наследство – один на всех. Чёрный агат с прозрачными смоляными прожилками по краю. Камень, хранящий род. Чёрный камень, сокрытый в Чёрном Доме. Так сказал умирающий во льдах дракон. Камень, нынче расколотый, обращённый в пыль...

Он вспомнил схватку, начатую у этих стен, вспомнил, как юный король тянулся к его силе, так как свою утратил вместе с древним кристаллом, вспомнил и усмехнулся – хоть сила и ушла, кровь осталась, ничего не стоило добавить ей своего огня.

Он натянул перчатку и снова перевел взгляд на девушку. Серый рассветный сумрак светлел. Её волосы больше не темнели неразборчивым пятном на подушке, а золотистыми и рыжими прядями покрывали плечи, она повернулась во сне, утренний свет красиво очертил профиль, тонкие тени ресниц у глаз, мягкую линию беспечно сомкнутых губ. Когда она проснётся, вся безмятежность слетит, сброшенная резкими и поспешными движениями – натянуть одеяло, отодвинуться настороженно, пригладить волосы.

Он устроился поудобней в кресле, от разбитого окна тянуло свежестью, птицы затеяли утреннюю перекличку.

Таким его и увидела ведьма, проснувшись. Глаза прикрыты тёмными, будто подведёнными углём, веками, губы плотно сжаты, дыхание едва трогает ноздри и грудь. Он был очень тих. И от него не веяло жаром. Он неспешно повернул голову, услышав, как она садится на кровати. Взгляд янтарных глаз остался драконьим, хотя радужка и зрачок стали человеческими. Ей показалось, что серые свободные одежды зашуршали подобно чешуе, когда он выпрямился. Жёсткие темные волосы, были заплетены в косу, спускавшуюся с затылка почти до пояса.

Ведьма сидела, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты проснулась, – янтарные глаза смотрели пытливо.

– Я… Я бы хотела умыться и переодеться, – наконец выдавила она и отвернулась, спускаясь с высокой кровати.

– Хорошо. Я буду наверху, в башне.

Она кивнула, зябко поводя плечами и косясь на разбитое окно.

Чтобы умыться, ей пришлось выйти во двор, к колодцу. Вода освежила, смыла тяжелую ломоту позднего утра. Она посмотрела на башню, та была очень высокой, пришлось запрокинуть голову, но дракона так и не рассмотрела. Ведьма подобрала юбки и тоже пошла в башню, искать брошенную вчера одежду и мешок с вещами.

Наверху ее первым встретил ветер. Теплым, уже прогретым щедрым весенним солнцем прикосновением. Дракон сидел, прислонившись к стене, его серая одежда терялась на фоне каменной кладки, но массивная фигура сразу бросалась в глаза. Ведьма подошла и села рядом. Стена за спиной была прохладной и гладкой, а вот земля пестрела камешками, песчаной крошкой и древесным сором, занесенным сюда птицами и ветром.

– Ветер был единственным хозяином здесь, пока не прилетел ты.

– Как видишь, я вернул ему власть, – он повернулся и посмотрел на нее сверху вниз, – с твоей подачи.

Голос его был тягуч и по-прежнему звучал в голове, заполняя собой всё, непросто было пробиваться свозь его гул.

– Почему ты стал человеком?

– Чтобы ты услышала меня. Ты ведь оказалась права – я не могу усмирить мой жар, привык жить, никого не подпуская к себе. Уже столетия драконы живут только так. Нас осталось мало, очень мало… Единицы непримиримых огненных фурий, бороздящих море и небо. Слабым пришлось уйти. Они улетели за Северное море и уснули во льдах. Все ваши короли-драконы тоже спят там, – Огненный ветер говорил, чуть прикрыв глаза, словно пытался не только в словах воплотить историю, но и увидеть ее вновь. – Мои братья и сестры спят вечным сном, свернувшись в клубки, их крылья вмерзли в лёд, их жар навсегда угас… Я летал между ними, пытался растопить прозрачные коконы, но впервые мой огонь оказался бессилен… Я отступил. Но не улетел. А ночью, под первыми звёздами, из узкой трещины в леднике выполз старый дракон. Он услышал мой зов, потому что уснул совсем недавно, вечный холод севера ещё не успел сковать его сердце. Но крылья он уже не мог расправить. Это был дракон, рожденный человеком, его силы едва хватило, чтобы долететь сюда и уснуть…

– Но последний король-дракон улетел на север больше сотни лет назад!

– Для тебя это долгий срок. Но не для дракона. Наша жизнь наполнена полётом и огнём, время почти не оставляет следов на нашей шкуре. И в нашем сердце. В этом наша сила. Но это стало и нашим проклятием! Нам нечего было терять, казалось, мы были свободны от всего. Кроме жадности более сильных собратьев. И мы дрались за свою свободу, зубами и пламенем вырывая её друг у друга. Мы не хранили в сердце те дни, когда ещё могли сплетаться в танце, выше облаков, на границе этого мира, под жгучими звёздами, в их пыльных шлейфах…

Мы потеряли себя тогда, когда предпочли полёт всему. Вы же ходите по земле, тоскуя по небу и завидуя птицам, хотя, бывает, и у вас вырастают крылья, пусть на долю мгновения. И вы бережно храните эти мгновения в сердце, ими, стежок за стежком, вы пришиваете ваши призрачные крылья к телу и, когда приходит время расстаться с землёй, отправляетесь в свой последний полёт. Но вы живёте не ради него, нет. Вы принадлежите земле. Она даёт вам жизнь. И смерть.

А мы? Рождённые свободными, мы захлебнулись своей свободой! Род драконов почти прервался. Все драконицы спят во льдах уже не одну сотню лет. Они ушли первыми, не желая сражаться, зная, что они слабее и проиграют в схватке, ведь драконы не умеют щадить и отступать.

– Меня ты пощадил!

– Ты – человек. На мой огонь ты не отвечала огнём. Мы же выжгли в бесконечной схватке за первенство весь молодняк. Мы забыли, как подниматься в танце – над облаками и над собой. Мне рассказал об этом уцелевший дракон. Да, он долго был человеком, но это позволило ему сохранить в своём сердце то, что мы хранить разучились. Он рассказал и о том, как много лет назад дракон стал человеком, как он заключил свою силу и суть в камень, как соткал со своей любимой платье – оборотное платье, надев которое, ведьма могла расправить крылья не на мгновение, а навсегда.

Она вздрогнула и хотела подняться, но он схватил одной рукой за запястье, а другой за плечо, разворачивая к себе.

– Оно есть у тебя, ведьма, я знаю. И ты можешь стать драконицей и полететь со мной!

Бесполезно было рваться из его рук. Он вскочил на ноги, поднимая и ее за собой.

– Разве ты уже летела, ведьма, чтобы сейчас противиться мне?

– Летала! – она изо всех сил упиралась ногами, не давая ему поставить себя на парапет. – Ты сам говорил, что есть мгновения, когда и у нас вырастают крылья!

– Мгновения! Только ваше сердце наполняет те жалкие секунды смыслом, продлевая им жизнь! А пробовала ли ты ветер на вкус? Летала ли так, что сердце забывало о земле и вторило только небу и солнцу?..

Он перехватил ее за талию и вспрыгнул на каменную ограду между зубцов, размахнулся и прыгнул.

Мир завертелся, неумолимо приближаясь, ведьма закрыла глаза, сердце её сжалось в комок от страха. Но удара не последовало. Ей показалось, что она ухнула в яму полную огня, руки, державшие ее, разомкнулись, толчок, рывок – и под ней забилось живое могучее существо. Ведьма так и не открыла глаза, руки сами инстинктивно вцепились в горячие гладкие пластины, она замерла, прижавшись всем телом.

Он поднимался всё выше и выше, жаром горела его чешуя, но ветер в облаках обдавал влагой и прохладой. Он оставил внизу зелёные и желтые квадраты полей, ленты рек, мелькнувшее гладью Зеркальное озеро с россыпью домов на берегах. Его крылья ритмично двигались, мышцы бугрились под шкурой, ведьма приноровилась и больше не съезжала на бок при каждом рывке. Она решилась и открыла глаза. Солнце резануло, и пришлось заслониться рукой.

– Куда мы летим, Огненный ветер?

– Я покажу тебе всё, что захочешь.

– Тогда нам нужно спуститься ниже, солнце слепит меня до слёз.

– Держись крепче, ведьма!

И он винтом ушёл в небо, словно хотел чернотой своих крыльев разбить сияющую над ними звезду.

Разогнавшись, он спикировал вниз, пробил плотные ряды облаков и в бреющем полёте пронесся с ней над Зеркальным озером. Он летел быстро, скоро показался королевский замок, потом он завернул к западу и показал ей долину и заповедные леса, затейливый лабиринт разросшегося Дивного Дома, щербатые крыши Черного… Дальше серой полоской тянулся тракт, на котором метались фигуры всадников, пытающихся удержать коней. Он летел уже совсем низко, дышал жаром на них. Всадники обнажили мечи, обезумевшие кони кружились на месте и ржали. Только один спрыгнул с коня и отбежал в сторону, руки его были связаны, на голове алел платок.

Охотник!

Но дракон несся дальше, снова набирая высоту, она обессиленно прижалась к его спине.

– Отнеси меня на север, через древний лес, хочу посмотреть, как зелёные волны плещутся внизу…

Он сделал крутой вираж и устремился к лесам, начинающимся на востоке. Летел легко и быстро, словно стрела, пущенная из лука. Ведьма поняла, что жар его разгорается внизу, окрашивая брюхо и контуры крыльев в золотой цвет. Поэтому она и смогла усидеть между шипов, обжигая лишь ладони. А сейчас и они как будто привыкли, она выпрямилась и посмотрела на руки, кожа всего лишь покраснела и саднила, заживёт быстро.

Дракон летел, скользя меж облаков, то устремляясь вверх, то пикируя вниз, тёмный густой лес рос под ними, бесконечный, раскинувшийся до самой границы с небом. Пахнущий смолой и хвоей. Лес, не уступивший человеку. Свободный. Как их полёт.

Она уже не держалась руками за его спину, только опиралась на крутых виражах. Ветер растрепал её косу, и волосы вились за спиной... Они обогнали ветер, они оставили солнце позади, они слышали звонкую тишину неба и вторили ей. Их дыхание слилось, и сердце билось в унисон. Она чувствовала, как от его огня рождается в её груди искра, разгорается всё сильней, наполняя тело пьянящим теплом и лёгкостью. Так вот какой ты, Огненный ветер! Вот в чем твоя сила – гореть, сбывая себя в полёте и возрождаться в нём же… Собирать из множества искр своё бытие и дробить его, играя. Дарить одну единственную искорку и наблюдать, как от неё вспыхивает пожар. Так ты поступил с королем, да? Подарил ему лишь толику своей силы, а она расколола его надвое. И не дракон, и не человек. Ты лишил его воли. Теперь он твой и горит твоим пламенем. Но оно сжигает его, ничего на давая взамен.

Она плотнее прижала ладони к ребристому полотну чешуи. Если я сейчас доверюсь тебе, ты поглотишь меня всю без остатка, не заметив, даже не прерывая полёт. Что я для тебя? Одна лишь ниточка, пойманная на удачу. Возьмешь и вплетёшь в свой узор – стану драконицей, а ты даже не взглянешь, кого поймал. Так узнай меня, Огненный ветер! Узнай, чёрный дракон, кого несешь на спине!..

Её рука сама потянулась к крохотному ножу, спрятанному в сапоге. Она сжала пальцами каменное лезвие. Капли крови коснулись его чешуи и испарились, оставив ржавые пятна. Взгляни на меня! Чуешь?! Я могу сплести сеть из всех дождевых капель, что полнят облака кругом, и в этот раз ты не разорвёшь её, я могу позвать ветер, нет, не тот, равнинный ветерок, ласкающий кроны деревьев, который ты заставил умолкнуть, а его брата – северного властелина, что сковывает моря льдами и хранит их вечный сон, он не откажет мне, и ты не устоишь перед снежной бурей! Я могу сжать это каменное лезвие сильнее, и пролившаяся кровь разбудит землю, а от её гнева никто не скроется… О, я много могу, дракон, сбывая себя в последнем броске, в последней капле! Я пою на разные голоса. Но если я умолкну, что увидишь ты?

Чёрные крылья дрогнули, замерли в мгновенной судороге: белый свет, застилающий даже солнце, лучом скользнул в его голове, и тихий смех колокольчиками отозвался – легконогое дитя ступило с рук матери на поляну, полную весенних первоцветов, и побежало, лепеча что-то звонко и бессвязно, рыжие прядки вспыхивали в светлых волосах. И не было ничего крепче того момента, когда мать смотрела на неё, а она, не подозревая об этом взгляде, лучилась счастьем.

Тебе не выжечь это, дракон, никаким огнём. Я выросла из той крохи, я не помню ее, но та искра счастья, абсолютного, не подпитанного ничем – ни страстью, ни триумфом победы, ни тишиной созерцания – та искра проросла во мне, она стала сердцевиной, тем незыблемым, за что я удержусь, если земля уйдёт из-под ног, если пойму, что сгораю, а гореть не хочу… Тебе неведом этот свет. Он насквозь земной, поднявшийся из родных объятий, из еще не нарушенного доверия к миру… Бывает, что люди теряют его, или никогда не знают, но если… если ты был счастлив тогда, на заре своего пути, ты устоишь. Это наша тайная опора, дракон. Наш тихий секрет...

Она склонилась в его гибкой шее и обвила ее руками. «Нам пора возвращаться на землю. Мне не стать твоей, Огненный ветер. Не сейчас, не в этом полёте».

Дракон досадливо тряхнул головой, заставляя отчаянно цепляться за шкуру, но ее услышал, повернул к побережью.

«Там мой дом. Ведьмин Дом. Там иголки лежат у порога и золотят крышу, там море шепчет наперебой с ветром. Неси меня туда, где я снова буду собой».

## Глава 17. На берегу

С трудом разгибая затекшие от долгого сидения ноги, она сползла с его чёрного гладкого бока. Дракон приземлился на песчаном пляже, подняв тучи песка и пыли. Сейчас он сердито фыркал, а ведьма, смеясь, бежала к воде умываться. От воды мгновенно онемели пальцы, холодно стало в тонкой рубашке на ветру. Весна здесь только-только вступала в свои права, понемногу украшая сырые лесные полянки первоцветами.

– Там мой дом, – она махнула рукой в сторону сосен.

– Иди домой, ведьма. Я скоро вернусь.

Мощные лапы выбросили тело вверх, крылья распахнулись во всю ширь, ища ветер. Снова ей в лицо полетел песок и мелкие веточки, она поспешно прикрылась рукой, отворачиваясь.

Он улетел.

За её хижиной в скалах была сложена небольшая банька. Туда она и направилась первым делом. Пока баня грелась, проветрила дом и разожгла печь. Здесь за ветром было тепло, но солнце уже начало клониться, скроется – и тепло уйдёт с ним.

Сумерки плотной пеленой укутали землю, когда он вернулся. Поступь его была легка. Он снова обернулся человеком.

Ведьма сушила волосы у печки, грелась чаем, в котелке прела каша. Руки ее были вскинуты над головой, короткими ритмичными движениями она встряхивала волосы. Скрипнула дверь.

– Позволь мне, – он шагнул через порог, снимая с рук перчатки.

Она вздрогнула от холода, хлынувшего в открытую дверь, чуть обернулась, кивая.

Золотые пряди перемежались с рыжими, две-три были совсем темные – с каштановым отливом, так и не посветлели с того дня, как она впервые почувствовала, как чёрные крылья заслонили солнце в вышине… Его руки ловко перебирали их, вплетая в косы, идущие от висков, к затылку и ниже к впадинке у шеи.

– Ты искусно плетешь, дракон…

– Мы ведь плетем нашу магию, она рождается из дыхания, мысли, взгляда. Мои руки лишь повторяют то, что всегда привычно было.

– И что ты вплёл в мои косы?

– Ту песню, что звучала, когда мы летели.

Её плечи напряглись, каменея.

– Не бойся, я просто хочу, чтобы ты запомнила наш полёт.

– Я его не забуду! Он был… прекрасен! Но я не могу стать твоей драконицей, Огненный ветер, – она покачала головой и поднялась, обрывая, нити тепла, тянущиеся от его рук и голоса, бегущие по венам вглубь, до самого сердца…

Подошла к столу, стала рассматривать чашки, пряча волнение. Вот он – выбор. Тот, который книга предсказала. Мой выбор. Сердце колотилось, кровь шумела, токая в висках. Ведьма облизнула губы. Нет! Я не надену оборотное платье! Наш полет был прекрасен, дракон, но я хочу остаться собой. Она попыталась унять дрожь в руках, когда глубокий вкрадчивый голос дракона настиг её:

– Что держит тебя на земле, ведьма? Тот человек, которого мы видели на тракте?

– Что? – она вскинула голову, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Я заметил, как ты рванулась к нему. Но он тебя не услышал. Он опасен. Его дар гибелен.

– Его дар? – ведьма видела, как темнеют глаза дракона, и страх поднялся в ней зябкой волной.

– Ловить и укрощать. Гасить чужой дар.

– Он опасен и для тебя?

– Да.

Ему было тесно в этом домишке, метёлки трав, подвешенные к потолку, касались его плеч и осыпались трухой на волосы, полня воздух ароматами мяты, душицы, горьковатой полыни. Он прошёл к дальней от двери стене и сел на пол у лавки. Взял клубок из стоявшей рядом корзины, и пальцы начали снова ловко выплетать узор.

– Он не враг тебе, Огненный ветер. Здесь, на земле, у тебя нет врагов.

– Да? Король пришёл в Легкий Дом с мечом, чтобы сразиться со мной.

– И он начал бой?

Одинокая свеча мигала, даря неверный свет. Догорит, и дом погрузится в темноту.

– Со мной тебе не будет темно, – он прищёлкнул пальцами, высекая искру, и аккуратно пересадил крохотный мерцающий огонёк на пол. – Что ты хотела узнать, ведьма?

Она видела, что глаза его еще темны, значит, гнев не утих в нём.

– Кто начал бой? Король или ты?

– Я первым нанес удар. Но я первым и покинул поле битвы. Драконья кровь пробудилась в нём. Он получил, что просил. А убивать равного… нет, достаточно тех, кого я убил за горами.

– Ты улетел оттуда, чтобы больше не убивать?

Он расхохотался, зло, горько, отшвырнул клубок прочь, огонёк на полу вспыхнул, разрастаясь.

– Я улетел, чтобы меня не убили! Там остались те, кто старше и сильнее меня, они поделили море и небо и стараются не пересекать установленные границы. Мне же места не осталось. Каждый из них крупнее и злее, в них уже ничего не осталось, кроме их злости и жадности, никому не отдадут ни пяди простора, ни минуты прожитых лет. А я… я смутно помнил, куда улетали другие драконы. Я полетел искать их. Но нашёл лишь ледяные коконы.

– Ты думаешь, их ничто не способно разбудить?

– Уснувший дракон погасил свой жар, а ледяное дыхание севера соткало ему вечную колыбель. Я не знаю силу, способную разрушить эти чары и пробудить драконов.

Что-то шевельнулось в ней, какое-то воспоминание, слабый зов из прошлого – не её, но тех, кто пел свои песни на этом берегу, пел северному ветру… Пел с северным ветром! С ветром пел! Ведьма опустила ресницы, укрывая обретённую правду в себе.

– Значит, я – твоя последняя надежда? Но, даже если я надену оборотное платье и полечу с тобой, разве сможем мы выстоять перед теми, кто властвует за горами? Они не уступят свой простор, сожгут тех, кому мы дадим жизнь…

Он молча смотрел на пылающий на полу огненный шар, отблески играли на его темном лице.

– Я не знаю, ведьма, что ответить тебе. Быть может, вдвоём мы найдём ответы.

Он шумно поднялся, огонёк послушно прыгнул ему в руки.

– Я не могу больше быть в этом тесном, слабом теле! Прощай, ведьма. Небо ждёт меня, мою ярость и мой огонь!

Его полёт был бесшумен, но огненными росчерками полыхало небо, принимая бессильный драконий гнев…

Ведьма же устало ковырнула кашу в котелке, отбросила ложку и пошла в единственное место, которое могло успокоить, нежным шепотом стирая тревогу – к морю. Она шла, подбирая камни и бросая их в волны. Как в детстве. Волны лизали песок, подбираясь все ближе. Меньше месяца назад она так же шла, снег еще лежал в дюнах, а камешек в руке шепнул мне два имени. Эрехард и Эдайна. Она размахнулась и запустила гальку, но ветер сбил полёт. Камень шлепнулся криво. Вода лизнула подол. И дала ответ:

«Однажды она позволила страху заслонить внутренний взор, и он как лезвие перерезал самые крепкие узы. Этот берег помнит её шаги, а лунная книга хранит её слова. Загляни в неё. Нынче ущербна луна. Загляни, та история под тонким месяцем была рождена».

Подобрав намокшую юбку, она побежала в дом. Ноги вязли в песке, тяжелая юбка мешала, она подтянула ее повыше. Запыхавшись, ведьма вскарабкалась на склон, бросила взгляд на пенящиеся волны под серыми тучами: «Спасибо!..».

Но дома она поняла, что лунная книга осталась в Лёгком Доме. Ведьма замерла. Как я могла ее оставить! И платье там… Она с усилием провела ладонями по лицу. Снова ждать! Когда он вернется и лететь обратно… Что ж, хорошо, что луна везде светит одинаково. Мне в любом случае нужна передышка.

***

Утром дракон не вернулся. Но ведьма уже была рада своему одиночеству. Мысли и чувства метались, подобно стае молодых неопытных птенцов, только вставших на крыло. Она сидела на своем огородике и смотрела, как пробиваются ирисы и крепнут ландыши. Запах сырой черной земли смешивался с соленым запахом моря. Солнце постепенно грело камни, выложенные по краю грядки, и дощатую стену за спиной.

Разве могла она отказаться от всего этого? От запаха медленно просыпающейся земли, шелеста хвои под ногами в лесу, от янтарных липких капель на стволах и пальцах, коснувшихся их, от голоса моря – тихого утром, грозного в шторм, от пенных брызг на лице, жаркого солнца, золотившего кожу летом и сверкающего на снежных гранях зимой, от обжигающего холода воды в ручьях, от завораживающей гладкости гальки на берегу… От всего, что дарила ей земля. И что она дарила ей – глиняную посуду, ожерелья из ракушек, тканые пояса и платья… Властвовать в небесах, летать, почти касаясь звёзд, танцевать, чувствуя, как чужой жар уступает тебе и твой горит, не обжигая. Нет. Это не её путь. Шагнуть на него – значит отказаться от себя.

Тот дракон, что впервые стал человеком, знал, на что идет, он любил свою Эдайну, ему не было тесно в немощном теле человека. Но я не люблю дракона! Тёмная пелена гнева в его глазах пугает, его жар отталкивает, хотя он и пытается с ним совладать. Да, он прекрасен в своём полете, смел и безудержен. Ведьма прикрыла глаза, вспоминая струи ветра, овевающие их. Подняться над миром, коснуться вечности и лететь, лететь, чувствуя, как огонь бежит по жилам…

Она вскочила на ноги, даже от воспоминания об этом разгорелась кровь и сердцу тяжело, томительно стало в груди.

Ноги сами принесли ее к морю, но не в дюны, а дальше – на скальные выступы, об которые бьются волны. Чайки кричали, мелькая белыми росчерками. Чёрные крылья не были видны в вышине.

«Ветер! Северный властелин! Скажи мне, как крепко спят драконы? Ты знаешь их сны? Под чьи песни засыпали они?»

Она осторожно высвободила маленькое лёгкое пёрышко, украшавшее ворот платья, и пустила его.

Схвачено, смято, закружилось, словно сбитое огромной ладонью, и полетело ввысь и вдаль…

«Я пел им песни! Дарил им сны! Моим дыханием сотканы их колыбели. Я дал им то, что просили они. Убежище, чтобы спать, ждать и верить».

«Ждать! Верить!»

«Когда новую песню споём им мы!..»

«Споем им мы?.. Разве я сумею так спеть?!»

Ведьма замерла на краю, гримаса боли исказила ее лицо. Но ветер закружил, оглушил, рассмеялся птичьими криками, она почувствовала, как холодом ожгло губы.

«Верь мне, сестра! Ты будешь не одна».

«Споём песню… Мы споём песню! Разбудим драконов! И треснут коконы от проснувшегося жара! Драконы вернутся в мир. Они снова будут реять в безбрежных просторах океана, сверкать в лучах солнца, тягаясь со светилом, сражаясь… сами с собой? Нет! Надо открыть им правду! Показать, что есть иной путь – вспомнить, как прежде летали под звездами, как сплетались в танце, забывая о жажде власти, о превосходстве, как оставляли себя в этом танце без остатка, чтобы потом вновь вернуться в своё свободное, но не едкое от горечи и злобы одиночество. Если они вспомнят это, то сумеют сохранить свой род от гибели. Да, надо вернуть им утраченное – память о танце, в котором сплавляются души и жарче солнца разгораются сердца, сжигая ростки зависти, гордыни, желания побеждать любой ценой… Вернуть память. Это будет… непросто».

Ведьма склонила голову, обхватила руками зябкие плечи и пошла к дому. Если у нее получится, и драконы разобьют свои ледяные коконы, то куда полетят они? Не погибнет ли в их пламени и королевство, прежде хранимое силой королей-драконов?.. Ох, где же найти ответы!

Она вошла в дом. После дневного света его сумерки показались тьмой, шагнула на ощупь вправо, чтобы присесть на скамейку, но споткнулась о вещи, сложенные на полу. Вещмешок Охотника, тот, второй, с которым он пришёл из леса и оставил у нее. Охотник… Сердце, оплетенное паутиной тревог и вопросов, легко добавило еще одну нить к узору. Его дар гибелен и опасен. И для драконов тоже. Может, он сумеет помочь изгнать тех, кто за горами? Захочет ли?.. Чего вообще он хочет? Зачем разбудил моё сердце, а затем отправил к дракону? Ждал награду и отказался от нее! Вёл и не привел… Он был прав, конечно, что отправил меня в Легкий Дом. Но отправлял он меня туда за крыльями для короля, а нашла я совсем другое…

Она металась по дому, не зная, как связать все нити воедино, как сплести узор, что перекроет прорехи прошлых дней.

Чтобы найти нить, с которой всё началось и распутать клубок, ей нужна лунная книга! Ее нет, значит, надо вернуться к тому, что до сих пор осталось незавершенным – исцелить короля. А уж после снова лететь на север. Где же дракон? Не мог же он оставить меня!

Когда к вечеру дракон не вернулся, она уже с гневным нетерпением вглядывалась в горизонт. Нужно лететь обратно! Вернётся ли он?.. Ведьма прищурила глаза, отбрасывая влажные от брызг волосы с лица. Ну что ж! Я и без его крыльев найду способ попасть в Лёгкий Дом. Она развернулась и побежала хижине.

В доме, за распахнутой дверью он ждал её. Бросил к ногам заплечный мешок с оборотным платьем и книгой.

## Глава 18. Охотник

Его поймали на тракте, недалеко от переправы через Рыбий Хвост – небольшую верткую речушку, выбегающую из Зеркального озера. Он водил орденосцев за нос остаток дня, ночь, а на рассвете, когда они собрались вместе – все пятеро – позволил себя поймать. Орденосцы были молоды, полны рвения и азарта первой настоящей схватки. Конечно, он поиграл с ними. Даже чересчур по-настоящему вышло. Плечо гудело от полученного удара, свежий синяк расцветал над бровью. Но эта схватка ничего не разбудила в нём – ни злости, ни тем более яростного порыва, придающего легкость и точность скользящим ударам. Только воспоминания клубились сейчас, когда он покачивался в седле со стянутыми за спиной руками, а повод его коня был крепко привязан к седлу орденосца, едущего рядом. Первый раз он тоже встретился с пятью. И тоже был пешим. Он только сплёл в предгорьях королевства из жестких конопляных волокон петлю – чутко дремавшую в его руке, бесшумно летящую в ловком броске... Кроме петли и ярости у него ничего не было. Даже меч его был еще не выкован… Он был так же молод, как юноши, везущие его сейчас. А те, кто повстречался ему тогда, были опытны. Но его петлю не брал меч, не брал огонь. Он стащил двоих из седла, завладел чужим мечом… Отец учил его сражаться только на палках, клинок был намного тяжелее, но ярость влила силу в руки – ведь орденосцы окружили не просто одинокого путника на дороге. Они поймали старого гончара…

Даже воспоминания о той схватке окрашивали мир в багряный. Охотник выпрямился и повёл плечами.

Они свернули с тракта, когда дракон пронесся над ними, дыша жаром и затмевая солнце размахом чёрных крыльев, и помчались в столицу напрямую – через поля. Так же нес конь раненого короля…

Охотник заметил девушку, прильнувшую к драконьей спине. Значит, она не отступила, и дракон услышал её. Вот только куда приведёт их полёт? Неужели в столицу? Нет, туда она должна прийти одна! Хотя, что на уме у этого крылатого змея, не узнать наверняка... Устояла ли она перед его чарами?

Это сложно, но надежда есть, если будешь крепко держаться за то, что делает тебя человеком, за память, за верность, за чуткость сердца. Если ты будешь сражаться, не щадя себя, то он придержит свой жар, удивляясь чужой стойкости… Впрочем, те, что режут небо крыльями за горами, разучились видеть всё это и слушать кого-либо, кроме себя. Он помнил, как от схватки двух великанов раскалились прибрежные воды и песок под ногами, как горели деревья и бились в огне разноцветные яркие птицы. Он уцелел, заплыв в глубь, не тронутую ими. Море едва не унесло его, но вышвырнуло, поиграв… И он вернулся через горы обратно. Вернулся он с обожжёнными о раскаленный песок руками. В его глазах еще танцевали отблески горящего леса на южном побережье, в его ушах еще не утих предсмертный рёв изумрудного дракона, рухнувшего на мелководье. Он помнил волны жара, бегущего от него, помнил угасающий взгляд и усмешку хищника, почуявшего родственную кровь. Он видел, как блекнут нити, связывающего всего его воедино – мысли, дыхание, взгляд. Он смотрел, не в силах оторваться. И драконий голос загудел в нём, оглушая. «Я проиграл своему брату, но не тебе! На тебя у меня ещё хватит сил!» Взметнувшийся хвост ударил по воде, волна накрыла его с головой. Но он успел набрать воздух и поплыл к берегу, огибая распростёртого змея, мечущегося в предсмертном гневе. А потом вдруг повернул к нему, выбрался на мелководье, увернулся раз, другой от хлёстких ударов и побежал, превозмогая жар, по горячей воде. И прыгнул, обхватывая ногами гибкую шею. И дракон угас, почувствовав, как волны его гнева перекрывает иная волна – тепла и света, что беловолосый мальчик однажды увидел, идя сквозь высокую траву по утру… Но не только эта светлая волна помогла ему. В его руках пробудилась иная сила. Та, которая смогла усыпить силу дракона. Он ничего не понял тогда. Осознание пришло позже, когда он наконец-то последовал совету отца – и сплел петлю.

Но у нее нет этого дара. Та-кто-знает, ведьма, умеет сплетать воедино совсем другие нити – те, что доверила ей судьба. И всё же она должна суметь!

Что ж… Свои карты он разыграл, оставалось только ждать. Но мысли всё равно невольно тянулись к ней. Не позволил ли он себе лишнего, поддавшись порыву? Расставаясь, она отмахнулась от встречи, не стала даже слушать. Хотя накануне хотела обратного – продолжить путь вместе. Ведьма-ведьма, я так боялся, что ты окажешься недостаточно сильна, что совершенно не учел того, что твоя сила может не потерпеть ничьего контроля.

***

К воротам замка они подъехали уже в сумерках. Начальник гарнизона хмуро глянул на Охотника и велел отвести его в солдатский карцер. Но едой и водой не обделять. И ремни с рук снять. Охотник видел, что в замке неспокойно, много гвардейцев и орденосцев на стенах, много огня и тихих встревоженных разговоров. Значит, дракон пролетел здесь… Куда же он стремится? Охотник давно гадал, зачем черный дракон прилетел в Лёгкий Дом, был ли он изгоем, которому не нашлось места в водных просторах за горами? Как ему самому никогда не было места в королевстве…

Дверь карцера с лязгом захлопнулась, отсекая ночь с её тревогами. Он потёр затёкшие запястья и сел на пол, прислонившись к стене. Затхлый каменный мешок, полоска света под потолком едва освещала его. Осматриваться не хотелось. Он прикрыл глаза. Тяжёлый влажный воздух подземелья давил. Затылок упирался в неровную стену, ноги не вытянуть. Да, встрече с магистром в этот раз он будет несказанно рад.

***

…Дракон промчался быстро, чёрной тенью коснулся замка и ушел ввысь, король, почуявший его полёт издалека, лишь стиснул зубы и сказал тихо брату: «Пора!..» Дан ледяными пальцами сжал его лоб, успокаивая горячую кровь. Дал выпить отвара с сонной травой и отвёл в лазарет, за дальние крепкие двери, что хранили их тайны. И просидел всю ночь, сторожа сон, прерываемый жарким бредом… Он слышал, как шумит в тревоге замок наверху, но знал, что суета скоро уляжется. Дракон улетел. Промелькнул так быстро, что заметили только караульные на стенах. Но волна страха окатила всех, и они сбывали её в суете. Дан улучил минуту и переговорил с капитаном Освальдом в коридоре лазарета. «Дракон не вернётся. Это всё, что тебе надо знать. И остальным. Докладывай мне через Колина, если что изменится».

Освальд доложил лишь на рассвете:

– Охотник в замке.

– Где он?

– В карцере. Солдатском, – капитан ухмыльнулся, пряча улыбку в кулак. – Чтобы на равных встреча была, там его ночевать оставил.

Дан рассмеялся. Освальд в который раз показывал, как верно умеет угадывать.

– Отлично, капитан! В мой кабинет его. Через полчаса. Умыться и поесть дать. Если захочет.

Утро светом и свежестью встречало день. Дан устало провёл рукой по лицу. Прежде чем подняться в Башню, он зашёл в свою старую спальню. Она пустовала уже несколько месяцев, серый сумрак комнат слился с его одеждами. Он привык быть в тени, хранить молчание, чутко вслушиваться в тишину и ловить звуки, нарушающие её. Но многое изменилось с тех пор, как он укрылся за серыми складками плаща и магистерским званием. Тиски власти держали крепко. И привычная отстраненность не помогала. Ради Грэма ему пришлось не раз идти против своих правил. Сейчас он шагнул к окну, чтобы посмотреть, как через внутренний двор поведут в Белую башню Охотника. Он шёл, тяжело шагая, мышцы затекли от ночного сидения в каменном мешке. На лице лежали тени уходящего вглубь гнева. Этот человек знал о тёмных страницах истории ордена больше, чем кто-либо. Однажды он заступил дорогу орденосцам, судившим мастера-кузнеца, чьи мечи одним служили и приносили славу, другим же только позор и смерть. Позже Охотник и сам носил за спиной меч, выкованный руками этого мастера. Кристалл уже разгорался в руках судьи, когда петля, захлестнув плечи мастера, выдернула его из их круга. «Нет! Не смейте брать то, что не вами дано!» Кузнец почувствовал, как онемели его руки и живой огонь, заговаривающий сталь, утих в них, но не ушел. Кузнец знал, как были опустошены те, кто проходил суд Камнем, в них не оставалось ни капли дара, но сейчас он не чувствовал этой пустоты. Юноша ослабил петлю, и кузнец стал с ним плечом к плечу против орденосцев, вынужденных отступить.

«Я не знаю, что ты сделал, парень. Но мои руки не служат мне». – «Я ничего не взял у тебя». – «Да. Охотник тоже не всегда убивает зверя, а лишь связывает…»

Так Охотник обрел имя. Он не знал, возвращался ли дар к тем, кого связывал его аркан. Скорее всего – да, но он никогда не искал встречи с ними вновь. Служил короне, разыскивая тех, чей дар нёс смерть и разрушение. Но он также перехватывал многих до суда орденосцев – и на суд к ним приходили люди с весёлыми честными глазами, онемевшими руками и угасшим голосом, не способные творить.

Архивный магистр Элдан был одним из тех орденоносцев, кто судил кузнеца. Старик много рассказывал Дану.

«Не ищи встречи с ним, он приходит сам. И служит лишь королю. Орден же ненавидит, и, кто знает, сколько орденосцев не вернулось после встречи с ним…»

«Если ты встречался с ним столько лет назад, то он уже старик, его время прошло».

«Нет, мой мальчик. Его час еще не настал, поэтому годы и не властны над ним. Его дар гибелен, но он и сам у него в плену… Говорят, впрочем, что он – тоже бастард, и это драконья кровь подарила ему долголетье и молодость взамен крыльев».

***

Охотник стоял у окна, руки его были скрещены за спиной, но не связаны. Капитан Освальд стоял рядом и тоже смотрел на просыпающийся город.

– Ты не привёл ведьму.

– Она придёт сама. Ты же знаешь, что бывает с теми, кто почувствовал хватку моей петли. Я не мог рисковать и лишить ее дара.

Освальд негромко засмеялся:

– Хорош выбор – лишить ее дара или ей лишиться жизни, встретив дракона!

– Ты видел, что дракон летел с девушкой на спине, а не в зубах. Она жива, и она вернётся.

– В какую игру ты играешь, Охотник?

Он пожал плечами, а потом тихо с усилием ответил:

– Поверь, я тоже очень жду ее прихода. Но она должна прийти сама.

Магистр пришёл в полном облачении, волосы и ворот камзола убраны серебром, на руках белые перчатки тонкой выделки, обнаженный меч блеснул полоской под плащом. Вслед за ним вошёл орденосец, он положил меч в заплечных ножнах и смотанный аркан на стол и безмолвно встал у двери.

Четверо мужчин в комнате долго хранили молчание. Охотник остался у окна, утренний свет чётко обрисовывал его фигуру, оставляя в тени огрубевшее лицо с жёстко сжатыми губами и лёгким привычным прищуром глаз. Лицо магистра, тронутое усталостью, было бесстрастно. Он ждал, закутавшись в ожидание, как в плащ. Что сказать человеку, которого считаешь предателем и врагом? Как убрать презрение из голоса, как сдержать рвущуюся наружу ледяную ненависть и бессилие?

Капитан кашлянул и выступил вперёд:

– Милорд… Этот человек пришёл сюда не сам, но он подчинился, не оказал сопротивления. Думаю, стоит выслушать его.

– Что его слова – против его поступков? Он не выполнил порученное, – голос магистра был холоден. – Но ты прав, не мне его судить – он служит короне и отвечает королю. Пойдёшь держать ответ?

– Да, – Охотник поднял голову, встречаясь с прозрачным взглядом магистра.

– Можешь забрать свои вещи. Капитан Освальд, ваша вахта окончена. Благодарю.

По узким коридорам они шли, почти касаясь друг друга плечами. Охотник и не думал сдерживать шаг, на недоуменные взгляды в галереях отвечал ухмылкой. Его потрёпанная грязная одежда особенно бросалась в глаза рядом со светлым плащом магистра и сверкающей на нём вышивкой.

Грэм спал, укрытый чёрным одеялом. Вернувшаяся лихорадка ещё больше истончила его лицо. Брови были сведены, гримаса боли и сопротивление ей не оставляли даже во сне.

– Что скажешь, Охотник? – магистр, не сбавляя шага, вошёл в комнату и развернулся у самой кровати. – Чуешь ли того, кто стоит твоей охоты?

Охотник привычным жестом коснулся петли на бедре и резко отдернул руку:

– Моей охоты! Нет, не моя воля начала охоту – я лишь шёл наперекор орденским сворам. И только потом уже – повинуясь королевскому слову.

– Те времена ушли. Камень погас, и его сила больше не разжигает ничью жажду.

– Его сила никогда не должна была принадлежать ордену! – голос Охотника дрожал от сдерживаемого гнева. – Это был королевский камень. Вся суть дракона была заключена в нём. А кучка самонадеянных «мудрецов» погубила драконий род, забрав его! Ты спрашиваешь, есть ли здесь тот, кто стоит моей охоты? Да. Один – рождённый властвовать и летать – умирает, расплачиваясь за ошибку тех, кто не сберег Камень, другой – созданный для службы и стражи – готовится занять его место. Да, Камень больше не нужен, орденосец! Жажда власти и так проснулась в твоём сердце!

– Допустим, – голос магистра был глух, пальцы сжимали рукоять меча на поясе. – А тебе, Охотник, он зачем? Ведь именно такую цену ты запросил за ведьму. Ты собираешь осколки, я знаю. Какую силу ты хочешь возродить? Посмотри сюда, – он сдёрнул покрывало со спящего короля. – Видишь, как драконий огонь жжёт его изнутри! Смотри лучше, не как в прошлый раз – украдкой! Ты хочешь этого же? Драконья сила и кровь, заключённые в Камне, погубили многих – и орденосцев в том числе. Да, Камень никогда не должен был попадать в руки ордена. Но король Гехад сам позволил взять его. Сядь и послушай, как это было. За ошибки прошлого платит нынче не только мой брат.

Дан укрыл спящего и отошёл к столу, возле которого стояло кресло и табурет. Сорвал дорогой плащ, бросил его на спинку, отстегнул меч и прислонил его к стене. Успокаиваясь, сел в кресло, с досадой взглянул на перчатки и сорвал их. Взгляд его блуждал по комнате, выдавая волнение и еще не до конца улёгшийся гнев, но голос звучал ровно. И Охотник шагнул к столу, снимая ножны и отстёгивая аркан.

– Когда Камень был найден в стене Чёрного Дома, никто не помнил о его предназначении. Он отозвался человеку, нашедшему его. Дал силу видеть многое, прежде сокрытое. И разбудил в нём жажду власти… Магистр Данрок приехал к королю со своей находкой, но связь его с Камнем уже была крепка. Король увидел это. А еще он увидел, что может дать ему самому найденный кристалл… Возможность быть драконом не раз и не два, а когда пожелаешь, возможность лететь, пьянея от свободы и силы. Разве захочется после такого возвращаться на землю? Будь он лишь сыном дракона, он бы не раздумывая взял Камень, но его матерью была земная женщина. Её песни ещё с колыбели рассказали ему, что королевский долг важнее зова сердца. И он отдал Камень магистру, чтобы тот основал орден, стоящий на страже спокойствия в королевстве. Камень ведь усиливал некоторые способности – помогал видеть скрытые намерения, выявлять предателей, открывал, какой у кого дар.

– И отнимал его! Опустошал человека так, что жизнь вскоре тоже оставляла его.

– Да, – Дан и не пытался скрыть горечь, звучавшую в словах, – именно так. И, если вначале орденосцы – выбранные и призванные самим Камнем – могли контролировать себя и судить лишь тех, чей дар нёс разрушение и зло, то потом они просто брали. Ведь расщепленный позже Камень попадал в разные руки, те, кто был слаб и жаден, быстро стали чужды справедливому суду. Скоро пришла и расплата – кристаллы стали гаснуть, унося разум и жизнь тех, кто ими владел. Вслед за Камнем стал гаснуть в людях дар, задушенный страхом суда…

– И короли-драконы потеряли свои крылья!

– Почему так жалеешь об утраченных крыльях ты?

Охотник локтями оттолкнулся от стены, возле которой сидел.

– Потому что во мне живёт не только проклятый дар – видеть и ловить, но не владеть – но и дракон! Потому что я видел драконов, парящих в небесах – свободных и прекрасных! Я хочу быть с ними, а не метаться по земле, на которой я ничего не могу, кроме как ловить и чувствовать, как немеют чужие искусные руки, как утихают голоса, зовущие ветер и заклинающие воду и огонь.

Он поднялся и ходил по полутёмной комнате, и голос его звенел, отражаясь от каменных стен:

– Я – не король, но дракон! Меня не держит долг и вверенные судьбы тысяч людей. Я хочу вернуть свои крылья, – он повернулся, встречаясь взглядом с магистром. – И Его Величество, думаю, тоже.

– Нет! – Дан мгновенно выпрямился, холодея. – Это погубит его.

– Или поставит тебя перед нелёгким выбором? – Охотник жёстко улыбнулся, останавливаясь возле кровати. – Править вместо того, за чьим плечом ты всегда стоял, тихо, скрываясь, но исподволь направляя и управляя?

Ах, вот оно что. Дан откинулся на спинку кресла, ледяные искры в глазах гасли, чужая злость больше не задевала.

– Нет. Этого не будет. Не лги себе, Охотник, ты ведь видел, кто рождён править, а кто служить. Обида застилает твои глаза. Но это не я отнял у тебя крылья. Скажи мне лучше, как ты думаешь их получить? Собирая осколки Камня?

– Без дракона это лишь пустые стекляшки. Но дракон прилетел в Лёгкий Дом. Он поможет вернуть нам силу.

– Глупец! Захочет ли он?

Охотник пожал плечами и вернулся к столу, оттолкнул табурет и сел на прежнее место у стены.

– Захочет она. Та-кто-знает.

## Глава 19. Прореха

– Что, все глаза проглядела? – улыбка едва смягчила его черты. – Я шёл через лес.

Она подобрала мешок и положила его на скамью к вещам Охотника. Он прошел через комнату и опустился на табурет. От его движения по углам колыхнулись тени, но потом свет выровнялся – от распахнутой двери и от оконца еще сочился мягкий вечерний свет. Но и весенний северный холод скользил по лодыжкам. Ведьма зябко поежилась.

– Ты снова обернулся…

– Так мне легче говорить с тобой, легче понять.

Ведьма кивнула:

– Спасибо, что принес мои вещи. Правда, здесь не всё, в каменоломнях остались травы и лекарства – без них короля не вылечить.

– А ты хочешь попасть к королю? – дракон спросил так словно совершенно позабыл об этом.

– Да. За этим шёл Охотник ко мне. Я должна вылечить короля.

Она шагнула к дракону, сидящему у стола, обхватила ладонями его лицо.

– Верь мне, Огненный ветер. Я полечу с тобой, я… кажется знаю, как разбудить драконов, – его руки рванулись, притягивая её к себе. – Но прежде я должна помочь королю. Перемены нужны не только драконам, нашему миру тоже нужна свежая кровь – кровь королей, не рвущихся в небо. Давным-давно король-дракон увёл людей, живших на южном побережье, за горы, когда два таких разных племени уже не могли жить мирно. Теперь пришло время людям начать жить без его тени – довольствуясь лишь теми крыльями, что дарят нам наши сердца, воспоминания, песни... Призрачными и мгновенными, – она улыбнулась. – Но сперва мне нужно узнать еще кое-что. Думаю, этой ночью я получу ответ.

– Какой еще ответ тебе нужен?

– Узнаю, почему ведьма Эдайна предала своего короля.

Дракон прищурился.

– Мне еще одну ночь ждать?!

Ведьма улыбнулась:

– То, что для человека долго, для дракона – лишь мгновение! Разве не так?

– Я в человеческом теле сейчас! И трачу слишком много сил, без конца меняя обличье!

– Одна ночь, дракон! Мну нужна одна ночь, – она вывернулась из его рук и упрямо вскинула голову. Глаза ее стали темными – как воды Зеркального озера, голос зазвенел. – А после я должна исцелить короля. Ту рану, что ты нанёс ему, играя. Ты, видно, совсем позабыл об этом!

– Хорошо. – он с усилием кивнул. – Пусть будет так. Я вернусь за тобой утром.

Он резко развернулся и вышел, едва не задев головой притолоку. Потревоженные пучки трав качались, роняя сухие лепестки. Ведьма вздохнула. Даже в человеческом обличии он оставался верен своей натуре! Ни словечком не обмолвился ни о короле, ни о его ране! А ведь это его рук – лап? – дело!

В полночь она вернулась на берег и долго пела северному ветру – упросила его разогнать плотную пелену облаков. Рассеянный бледный свет лёг на волны и на берег. Ведьма опустилась на колени и раскрыла небольшую книгу в мягкой светлой обложке. Белые страницы, начали тихонько сиять, словно впитали в себя лунный свет, а потом тёмные строчки проступили на них.

«…В шкатулке король хранил Камень, черный кристалл, в который всю суть свою заключил. Ключ от той шкатулки я на поясе носила. Эрехард сам отдал его, отправляясь в новый поход – прокладывать дорогу в долину меж речек-сестёр – Гулкой и Звонкой. Я проводила его и стояла у окна, смотрела на горы, через которые мы прошли десять лет назад. Горы отняли у нас многих друзей, но они хранили долины от драконов – ни один не поднимется выше белых вершин. Ни один. Только ты, мой король, летаешь над реками и озёрами, что сталью волн на солнце блестят. Наш сын растёт без тебя, а я без тебя старюсь. И когда станет белой моя коса, а от всей меня только взгляд прежним останется, ты покинешь меня. Улетишь в высоту, с которой я тебя позвала. Там твои братья парят. Хоть они и отказались от тебя, что помешает тебе попытаться вернуться к ним?.. Что помешает им до этой земли дотянуться, когда ты покинешь ее, мой господин?..

Я долго смотрела на чёрные склоны, а потом решилась – отстегнула тяжелую связку с пояса. Я укрою нашу землю сама. И ты не забудешь отныне, что в Чёрном замке ждет тебя жена.

Я выкрала Камень и спрятала его в стене – чёрный кристалл в чёрный гранит вмуровала. Я наложила могучие чары – отныне сила дракона будет хранить королевство, оградит его невидимым куполом, скроет от глаз крылатых ящеров. Только цена этому оказалась велика: мой король по-прежнему мог обернуться в дракона, но Камень в стене звал его обратно на землю. Всегда. Я, Эдайна, лишила своего короля свободы. Он прокладывал дороги, нырял в студёные воды Зеркального озера, закладывал стены Домов... И верил, что на землю его зовёт лишь любовь к королеве, а Камень по-прежнему лежит в ларце на столе…»

Камень, тот самый чёрный Камень, чьи осколки жалили так больно, весь дар до дна выпивая!.. Ведьма обхватила голову руками. Эдайна, бедная Эдайна!.. Что же ты наделала! Не от самой ли себя ты потом на север бежала?.. Не только же для того, чтобы сберечь силу свою от жадной толпы придворных! Ты заповедала нам здесь жить, покидать этот дом ненадолго и непременно возвращаться, чтобы дочерей растить, чтобы сохранить наш род. Мы – те-кто-знает, память и сила… Мы… Как же ты могла так обмануться, Эдайна, первая ведьма северного леса?..

Ведьма закрыла книгу и долго сидела, уперевшись в нее ладонями. Эдайна украла силу дракона. Она спрятала Камень. Узнал ли об этом король Эрехард?.. Простил ли он ее? Отпустил на север или она от его гнева сюда бежала?

Ведьма стряхнула песчинки с обложки и устало поднялась. Колени ныли от холода, руки дрожали. Небо вновь затянули тучи и стало непроглядно темно. Редко, очень редко, рождались люди, наделённые даром четырёх стихий. И рождались они, конечно, не только здесь – до тех пор, пока их не истребил орден. Она прижала к себе книгу, которая продолжала еще тихонько светиться и пошла в сторону дома, осторожно нащупывая дорогу. Неужели это колдовство Эдайны, её обман, так исказили Камень, что те, кто носил его, жаждали лишь обладать и подчинять себе чужую силу?.. Сейчас Камня больше нет. Орденосцы давно не ездят по дорогам и не ловят никого. Но обман, злой обман сделал свое дело – сколько людей было загублено! И сколько родилось, лишенными дара, потому что страх в сердцах людей задушил его ростки.

Страх – вот причина всех наших ошибок. Он ослепил Эдайну, обессилил людей, едва не заставил меня свернуть со своего пути. Я так боялась встречи с драконом и неизвестности! Так боялась идти одна, что едва не позабыла, кто я. Но теперь я дома, на своем берегу. И я не могу ошибиться. Я узнала, как разбудить драконов и узнаю, как исцелить короля!

Шкатулка с травами и рецептами отваров осталась в каменоломнях, а другие свои списки мама забрала с собой. Жаль, конечно. Но простейший отвар сварит и лекарь. Король же болен иным недугом. Дракон изменил его сущность. Дал свою искру, но она чужда королю. Он сопротивляется ей… Не хочет быть драконом? Не хочет так им становиться? Кем же он хочет быть? Что там Охотник твердил о крыльях?.. Если я увижу его сама, я сумею понять? Это Охотник видит дар, а я… Я увижу, что могу починить. Мама ты учила меня латать, ты умеешь это, как никто другой! Знала бы ты, что мне латать придется живое полотно!..

***

Ведьма переоделась в чёрное платье с высоким воротом и вышитыми по подолу и манжетам синими и белыми цветами. Юбка была столь широкой, что можно было без труда сидеть верхом. Волосы уложила венцом вокруг лба. К королевскому двору она придет не бедной странницей.

Она нашла в каменоломнях свои вещи, и Огненный ветер промчал её над Зеркальным озером, своим жаром опаляя паруса и верхушки мачт. Он обогнул Белую башню, заставляя людей в ужасе бежать. «Стены не выдержат моего веса, ведьма». Он сделал ещё один круг над городом. «Лети к озеру!» С драконьего бока она скользнула на гребень поднявшейся волны, и её вынесло на дощатый причал. Дракон взмыл в небеса: «Встретимся на севере, ведьма!»

Ведьма отжала подол, подула на мокрые туфли и пошла по пустым мощеным улочкам к воротам замка. «К королю, к королю!» – стучали ее башмаки. «К королю», – пропел флюгер на крыше. Ведьма чувствовала, как пальцы, сжимающие складки юбки, полнятся силой. «Скорей! Теперь я знаю, куда иду. К кому иду».

Платье высохло от её скорых шагов и жаркого шепота. Рыже-золотые волосы полыхали в закатных лучах. Никто не заступил дорогу – словно метлой вымел дракон людей с улиц своим полётом… Массивные створки ворот двинулись, едва приложила ладонь к тёмным доскам, скрипя, уступали засовы. Растерянные гвардейцы метнулись и застыли, когда она открыла ворота. Орденосцы с мечами серой стеной встречали ее изнутри.

– Отведите меня к королю. Он давно ждет ту-кто-знает.

***

Леди Розалин видела, как дракон кружит над городом. Воздух звенел от его жара и криков людей. Она сжала перила балкона, провожая взглядом его полёт. Он летел к озеру, и между гребней на шее у него замерла золотоволосая фигура девушки.

Розалин бросилась из комнаты в восточное крыло, в лазарет. Она чувствовала, как стынут пальцы и морозом опаляет щеки. «Скорей! Скорей!»

Грэм закричал сквозь сон, верёвки впились в плечи и запястья. Колин вскочил, опрокидывая табурет. Магистр и тот грязный странник ушли, проговорив полдня. Бежать за ними? Но как оставить короля… Никогда прежде днём он так не кричал, не метался. Мальчик в страхе шагнул к кровати, но стук в дверь и глухой женский голос, твердивший: «Открой! Открой!» – остановили его. Поколебавшись с минуту, мальчик отодвинул засов. Леди в дорогом блестящем платье ворвалась в комнату и метнулась к кровати:

– Грэм!..

Ледяные пальцы легко коснулись лба, успокаивая, губы шептали, обдавая холодом: «Остынь… уйди… не тревожь!..»

– Мальчик! – она обернулась, отбрасывая длинные косы с плеч. – Где вода? Холодную воду и полотенце! Скорей!

Когда Дан справился с смятением, охватившим замок, и добрался до подвала, он нашёл незакрытую дверь и леди Розалин у кровати, с закатанными рукавами, меняющую компрессы на лбу у короля. Замер на пороге.

– Как ты узнала?

Она даже не посмотрела в ответ, бросила через плечо:

– Когда от одного полёта этого чудища воздух раскалился, то что говорить о его жаре?! Я же видела Грэма… Я сразу почувствовала, что он в опасности.

– Спасибо, – Дан шагнул, притворяя дверь. – В прошлый раз он справился, я думал...

– Дан! – она поднялась, вытирая руки о платье, но шелковые юбки плохо впитывали воду, и ткань расцвела разводами. – Что будет с ним? Что будет с нами?

«Когда тебе страшно, Рози, ты теряешь всю свою ледяную властность и гордость. Легко тебе дышится без этого груза, да?»

«Ах, не спрашивай! Сокол, выращенный для охоты, не знает иного пути, кроме как достигать цель. Так и меня растили – леди Дивного Дома не пристало уступать, как ей к лицу королевская стать!..»

Она горько рассмеялась и отвернулась, указывая на Грэма:

– Я боялась совсем заморозить его, охлаждала только воду. И веревки срезала, как он успокоился немного. Как страшно, Дан! Какие раны! Кто в силах помочь ему?

– Та-кто-знает, – тихо ответил магистр, подходя ближе и сжимая ее холодную мокрую ладонь в своей. – Это её нес дракон, – он повернулся, отыскивая взглядом своего ошарашенного оруженосца. – Колин, не запирай дверь. И раздобудь ещё воды.

– Кто она, Дан? – Розалин сжала в ответ его ладонь и осторожно переступила ближе.

– Ведьма, живущая на cевере. Но её руки властны не только надо льдом – как наши. И вода, и ветер, и огонь отвечают ей.

– Дикарка, – промолвила леди Розалин, тяжелый удар двери об стену заставил ее обернуться. Колин, вздрогнув, уронил вёдра, жестяной грохот наполнил комнату.

Ведьма стояла на пороге. Влажные пряди вились вокруг лица, щёки и губы раскраснелись, даже серые глаза стали ярче. Она перевела взгляд с магистра на леди. Высокие, с серебряными нитями в волосах, они походили на брата и сестру.

– Магистр… Дан, – она улыбнулась, позволяя губам вспомнить имя. – Я успела?

– Да.

Он отступил от кровати, но леди Розалин замерла на месте. Её ладонь выскользнула, взгляд стал жёстким.

– Леди Хай, – Дан перехватил её руку выше локтя, силой уводя за собой. – Думаю, вам пора.

– Леди Хай, – ведьма говорила тихо, странно севшим от сдерживаемой силы голосом. – Прошу вас. Позже. Немного позже, – с трудом подбирая слова, проговорила она и обернулась к орденосцу, стоявшему у двери. – Мои вещи.

Розалин кивнула, сдаваясь, Дан жестом приказал орденосцу, отдавшему вещи, проводить её.

А ведьма, не видя никого и ничего, шагнула к королю…

***

Осторожно отогнула край одеяла, тихонько, даже не касаясь кожи, вела рукой, здесь был ожог, здесь порез, здесь кольчуга не выдержала, а здесь… Закусила губу. Вот она. Прореха.

До этого момента ей казалось, что она – стрела, и опытные руки накладывают её на тетиву, чтобы пустить в полёт. Но, увидев бледное лицо короля, с чёрными контурами чешуек на висках и на лбу, его сжатые, запекшиеся губы, глубокие тени, скользившие по лицу, его рану и чёрные нити, идущие от нее к самому сердцу, она поняла, что ни одни руки не дадут её полёту столько силы, сколько нужно, чтобы достичь цели – исцелить, склеить, соединить – сшить! Ты не стрела. Ты сама должна достать эту силу. В себе. И в нем. Помочь ему понять, кто он и в чем его сила. Ты правильно угадала, ведьма…

Она обернулась, едва не сбив магистра с ног, слепо скользнула по нему глазами – мешал, отвлекал.

– Мне нужен свет. Лампы, факелы… И вода, много воды. Целый котёл.

– Котёл? – Дан не ушел с дороги, с сомнением вглядываясь в её лицо.

– Да, магистр, котёл, – её глаза наконец рассмотрели его. – Огонь и котёл. Мои травы и нитки, – она обернулась, и положила бледную руку на чёрную рану на плече короля. – Пора зашить прореху.

Дан порывисто шагнул к ней, резким движением перехватил руку, разворачивая к себе.

– Не дай ему стать драконом!..

Пальцы ведьмы сжались в кулак, но руку вырвать не смогла, откинула голову, встречая прозрачный холодный взгляд.

– А если он уже стал им? Обрубить ему крылья? Чтоб он вечно томился в немощном теле… Нет! – Склонила голову, не давая разгореться гневу. – Позвольте мне лишь сшить воедино то, что дано ему, а выбирать будет он сам.

– Хорошо, – Дан разжал пальцы, отпуская. – Но я не уйду. Я уже шил его раны. Помогу и на этот раз.

Он шагнул к креслу, расстегнул плащ, закатал рукава рубашки:

– Ночь усилит его лихорадку. Тебе будет сложней.

Но она, словно не слыша, доставала шкатулки из мешка и ставила их на стол.

– Котёл, магистр, мне нужен котёл.

Вернувшийся с вёдрами Колин был послан на кухню. Дан сам принёс факелы, но крепить их было некуда – стены были пусты. Ведьма растолкала скудную мебель по углам, освобождая место для костра и котла. Секунду смотрела на крюк в потолке, потом забрала факелы, пламя на мгновение осветило её лицо. Один закрепила у изголовья кровати, от второго зажгла лампу, дунула в неё, поспешно отвернулась – звёздный свет брызнул во все стороны, озаряя комнату. Колин оторопело замер на пороге, щурясь и прикрывая рукой лицо. Орденосцы-солдаты внесли большой медный котёл, треногу для него и дрова.

– Сюда, – магистр указал на пустующий центр комнаты. – Колин, помоги.

Лампу повесили под потолком, кровать подвинули к котлу. Дрова разгорались на каменном полу. Стало жарко и душно. Магистр расстегнул ворот рубашки. Ведьма, без конца сверяясь с надписями на крышке шкатулки, сыпала в воду порошки и коренья. Лицо её блестело от пота, губы были лихорадочно сухи. Глаза сияли, отражая звёздный свет. Она оторвалась на мгновение, протягивая ему свёрток.

– Прокалите иглы, милорд.

Магистр зачарованно взглянул на ряд стальных изогнутых игл, лежащих на лоскуте кожи.

– Мальчик, – ведьма посмотрела на Колина, сидевшего в углу, обхватив колени и приоткрыв рот. – Тебе лучше уйти.

И он ушел, притворив тяжелую дверь.

Дан достал инструменты (благо, лекарский ящик оставался здесь) и, зажав иглы щипцами, сунул их в жаровню.

– Я сниму платье, милорд, – услышал он тихий голос за спиной и легкий смешок. – Не пугайтесь – сорочку снимать не буду.

Белое полотно плотно прилегало к телу, повторяя движения, волосы она не распустила, но отдельные пряди выбились и бежали волнистыми ручейками по спине. Босые ноги быстро вступали по каменным плитам. От котла валил пар, но, повинуясь взмаху её руки, тянулся в сторону, не застилая звёздный свет лампы. Пахло лесом, влажной пылью, срезанной травой…

Ведьма шагнула к кровати, сняла чёрное покрывало. Король был тих, словно лихорадка отпустила его.

– О, та леди смогла успокоить жар, как хорошо, – она опустилась на колени, напряжённо, зовуще вглядываясь в лицо, а руки скользили, касаясь ран, повторяя узор чешуек, отмечая, как глубоко чёрные нити, идущие от плеча, оплели тело. Не вставая, она смочила полотенце в тёплом отваре, перелитом в таз, и приложила к тёмной зияющей ране. Прикрыла глаза, удерживая руки на плече.

Дан быстро шагнул к ней, сжав иглы в кулак, он ждал рывка и крика, но Грэм лишь глубоко и шумно вздохнул. В комнате ещё сильнее запахло лесом и хвоей, он услышал, как шелестят ветки на ветру и далёкий голос поет колыбельную сыну…

Очнулся он от того, что дрова догорели, котёл утих, остывая, сырой холодный воздух зябко стянул кожу. Ведьма лежала на груди у Грэма, уткнувшись лицом в руки, прижимающие чёрную масляно блестящую ткань к его плечу.

Дан выругался и поднялся, иглы кольнули ладонь сквозь ткань. Девушка пошевелилась, подняла бледное, с выцветшими губами лицо и шепнула: «Теперь шить». Осторожно оттолкнулась локтями, вставая. Её тоже бил озноб. Глаза устало моргали, встречая свет. Швырнула тряпку в котёл и омыла руки, потом взяла моток ниток из шкатулки и протянула раскрытую ладонь.

– Иголку, милорд.

Он положил остро блеснувшую, изогнутую как рыбья кость иглу ей в руку. Ведьма посмотрела в его тёмные агатовые глаза, улыбнулась и принялась вдевать нить.

– Будьте готовы подать мне ещё.

Дан шагнул следом за ней к кровати и увидел, что все чёрные следы на теле Грэма исчезли. Рана на плече стянулась и поблекла, но края соприкасались плохо, изнутри ещё не всё срослось, глубоко уходила рана, до самого сердца… Он чувствовал, как она дрожит, решаясь, и, положив иглы в карман, наклонился и сжал её запястье, направляя и унимая дрожь.

Так они и шили – стежок за стежком, чувствуя дыхание друг друга – кожей, спиной и грудью, повторяя движенье рук лёгкими касаниями локтей. Им хватило одной нити, прочертившей шелковую дорожку по бледной коже, поверх голубых изгибов вен. Ведьма осторожно отвела руку и положила левую ладонь поверх шва.

«То, что было болью – пусть уйдет, то, что не твоё – само отпадёт, как ушла чёрная кровь и чужая воля… Ниткой своей ей дорогу закрыла, косточку к косточке, венку к венке привела, тень к душе, тебя к тебе, мой король. Живи, дыши, верь себе, верь, как я в тебя поверила!»

Дан вынул иголку её пальцев, приколол к вороту своей рубашки и обнял её за дрожащие плечи, прижался губами к склонённой голове.

– О, моя золотоволосая ведьма!.. Ты зашила прореху. Король исцелён.

Уходил он уже на рассвете. Ведьма и король спали, он – вытянувшись во весь рост и свободно дыша, она – свернувшись клубком у его бока, укрыв их обоих золотой сетью волос.

## Глава 20. Иголка

Дан шел темными предутренними коридорами. Редкие факелы коптили в простенках. Замок просыпался, но еще не здесь, не в этих пустых коридорах восточного крыла, а там в своей мягкой, непарадной сердцевине – на кухне. Там уже гудел огонь под котлом, шумела вода, вымешивали и ставили хлеб в печь, крошили коренья и лук для похлёбки, тетушка Риз подгоняла поварят и ругалась с молочником...

Дан шел, стараясь шагать мерно и бесшумно. Так, чтобы гул не разносился, а гас в каменных стенах. Если держать ритм, никто и не заметит его серую тень. Она сольется с другими тенями, на которые щедры здешние коридоры. Любая встреча сейчас была невыносима. Усталость тянула его к земле, плащ сполз с левого плеча и скользил, собирая пыль и сор с каменных плит. Дан машинально поправил его. Привычная непроницаемая маска тоже грозила слететь, если б от него сейчас потребовали даже простого кивка в ответ. Хотелось одного: укрыться. Переждать час в тишине и немоте до того, как утро неминуемо вступит в свои права. Поэтому он направился в свою старую спальню. Не в Белую башню, где у кабинета его ждал верный Колин, была приготовлена вода для умывания, смена одежды и легкий перекус – сыр, мед и орехи… Остро засосало под ложечкой от голода. Как ни устал он, как ни хотел отрешиться от всего, тело требовало свое – еду, питье и тепло. Он даже замер на мгновение, раздумывая, не вернуться ли ему? Но ноги сами несли его вперед, он вышел в галерею – последний прямой переход во дворец. Здесь было чуть светлее. Дан устало моргнул. Пустота внутри, присыпанная крошкой слов, напоминала колодец, в темноте которого тонул любой свет. Он перешагивал бледные полоски тянущиеся от решетчатых окон галереи, в тот колодец он не хотел, хотя всё звало туда – плащ так и норовил сползти, пальцы сводило от напряжения и кололо привычной силой. Она всегда прорывалась, когда не было сил держать себя. Дан ускорил шаг. Остановился у гладкой дубовой двери. Факелы не горели, стража не стояла у стены – магистр давно не ночевал в своих покоях. Пальцы скользнули по ребристой ручке. Ощущение холода усилилось. Дан глубоко вздохнул, обрывая его. Похоже ведьмина песня не только исцелила Грэма, но и сняла вообще все преграды. Он повел плечами, прищурился, отыскивая замочную скважину. Ключ даже наощупь нашелся быстро, привычно лег в ладонь.

Спальня встретила еще более плотной темнотой и стойким запахом выстуженной пыльной комнаты. Окна забраны ставнями и портьерами поверх. Гобелены на стенах гасили звуки. Остатки тростника шуршали под ногами. Стол высился островом, кровать с балдахином – горой у стены. Дан ослабил ворот и позволил плащу окончательно соскользнуть с плеч. Утренняя прохлада обычно бодрила, но сейчас колким ознобом пробежала по телу. Дан обошел стол и сел в кресло. Надо зажечь свечу. Огниво, порядком запылённое, лежало в деревянной миске вместе с образцами минералов, комочками воска, которые он привык мять в руках, размышляя, обломками сургуча, перьями, мхом и… тремя орешками.

Грэм любил их щёлкать, присев на край стола, поэтому в миске на столе всегда был запас. Давным-давно это было. Скорлупки цеплялись за сукно дублета, застревал в складках бридж у пояса, и Грэм, смеясь, стряхивал их уже у порога. Дан в оцепенении смотрел на миску. Лещина в изобилии росла у дома, в котором он рос. У дома его матери. Сюда же их привозили уже корзинах. Тетушка Риз перемалывала их и добавляла в пирог, смешивая с корицей и тертой коркой лимона. Дан сглотнул, представив, как пирог рассыпается и корочка масляно блестит. Огонь тепло трещит в очаге, а подогретый эль щиплет язык…

Рука его не тянулась к огниву. Он засыпал.

Легкий шорох (тростник совсем высох и рассыпался) заставил его вскинуть голову и, прищурившись, всмотреться в особо густую темноту у дверцы, ведущей в гардеробную.

– Розалин, – тихо, почти улыбаясь, проговорил он.

Тьма колыхнулась, и леди Хай, закутанная в плащ, шагнула к нему.

– Да, это я. Как ты догадался?

– Орехов было больше, когда я последний раз был здесь.

– Ждать было невыносимо! – она порывисто шагнула к столу, капюшон слетел, и светлые волосы плеснулись ей на лицо и на плечи. – Как он?

– Всё хорошо. Мы справились. Ведьма зашила прореху.

– Прореху? – Розалин недоуменно приподняла брови, а потом нахмурилась.

– Когда мы сталкиваемся с тем, что больше и сильнее нас… Намного больше, намного сильнее. Страшнее, разрушительнее, чем просто ссора… С тем, что подрывает основу, вносит разлад… – Дан говорил медленно, с усилием, словно во сне.

– Какой разлад? О чём ты?

– Когда в человеке нет цельности, когда он лишается прежней опоры, в нем поселяется маленький червячок сомнения, а еще жаркое желание найти правду – обрести новую или вернуть себе старую… Тогда его легко расколоть. О, весь мир не устоит, если за дело взяться умеючи.

Розалин быстро обошла стол и коснулась его лба. Дан не шевелился, ждал, когда её ладонь растерянно соскользнёт.

– Я не брежу, Рози.

– Ты словно спишь наяву! Я не пойму, о чем ты…

– Хотел бы уснуть, но, – он вскинул голову и встретился с ней взглядом, – утром назначены слишком важные встречи. Лорд Хай первый в списке.

– Он всегда первый. После короля, – она встретила взгляд без улыбки. – Но я не он. Не мерь нас одной меркой, пожалуйста!

Она отошла, пытаясь рассмотреть, куда присесть. Дан чиркнул огнивом раз, другой, дождался, когда искры перескочат с трута на мох, чтобы после пересадить огонек на фитиль свечи, а мох накрыть ладонью, пока в миске не занялись перья и прочий сор. Мягкое пламя озарило его лицо, и Розалин увидела, какими тёмными стали его глаза – прежними, агатовыми. Только усталость лежала тенями у рта и у глаз.

– Ты… – Розалин осеклась и качнула головой. – Значит, всё в порядке теперь? Грэм поправится? Королевство не останется без короля? А что чёрный змей? Он улетел?

– Он покинул Легкий Дом.

Дан цепко следил за каждым ее жестом – нервной улыбкой, сжатыми в мгновенном усилии кулаками. Розалин опустилась на банкетку у кровати.

– Думаешь, он вернётся? – спросила она, расправляя складки на юбке, а потом сбивая их вновь.

– Нет, не думаю.

Юбка взметнулась вихрем, полурасплетённая коса слетела с плеча.

– Да как ты можешь так!

– Розалин. – он вскинул голову, они снова пересеклись взглядами, но на этот раз долго не отводили глаз.

Она медленно разжала кулаки, и серо-голубой шелк мягко расправился и стёк с ее колен, подол коснулся пыльного пола. Мелькнул атласный башмачок – носком она отбросила переломанный тростник.

Утро упорно вползало в комнату, если не светом – то звуками, что сочились из-под двери. Слуги топали по коридору – через тройку дверей начинались гостевые спальни – кто-то спешил вынести ночной горшок, кто-то тащил воду для умывания или хозяйские сапоги, где-то горничная вскрикнула сердито, уворачиваясь от шлепка.

– Почему ты никогда, никогда не претендовал на большее? – спросила она с неожиданной болью.

– Большее? – Дан выпрямился, сложил руки в замок и оперся на них подбородком. – Покои? Убранство? Власть? Имя?

Последнее он сказал, позволив горечи скользнуть с языка и окрасить слово в едко-шипучий тон.

– Мне было достаточно. Было и есть, – твердо добавил он.

– Получается, когда ты говорил о расколе, ты имел в виду совсем не тот раскол, что грозил королевству, если бы… Грэм не стал прежним. Ты бы не стал ни на что претендовать?

Он на мгновение прикрыл глаза.

– Смута? Борьба за власть? Нет, я говорил о трещине внутри.

– О прорехе, – медленно проговорила Розалин.

– Именно. Мы можем долго носить в себе зерно противоречия: свобода или долг? Служить своему сердцу или своей земле? Быть магистром ордена или идти к тем, у кого есть дар? – Дан вздохнул и откинулся на спинку кресла, Розалин сидела напряженно выпрямившись, в её широко раскрытых глазах плескалось недоверие. – Можно носить это в себе годами и вполне даже убедить себя, что тебе хорошо посередине – нет острой нужды выбирать. Но потом прилетает дракон. И один удар его хвоста вспарывает тебя до нутра. Ты расколот. Обе правды раздирают тебя. Так было с Грэмом. Так…

– Стало с тобой, – слова вырвались, прежде чем она успела подумать и остановить себя.

– Да, – Дан кивнул.

Только ей он и мог позволить себе признаться в этом. Розалин и так знала, что он может быть слаб, нерешителен и уязвим – за непроницаемой маской. Кому как не ей, бросавшей колкие слова: «Ты трус! Трус! Ты всегда боялся – попробовать! Как ты узнаешь, что у нас за дар, зачем он нам, если умеешь только скрывать его!», было не знать. Впрочем, презрение не ранило ни тогда, ни тем более сейчас. А вот ее бездумная жестокость к cоколу оттолкнула надолго. Влечение угасло, оно оказалось поверхностным жадным чувством – не более. Только глубинное чувство родства уцелело. Одиночество в толпе – удел леди Хай. И его. Она слишком красива, горда и не терпит границ. А жить ей приходится за решеткой отцовских ожиданий. «Не мерь меня его меркой!» «Хорошо, Рози, не буду».

– Ты не выглядишь расколотым, – шепнула она, озадаченная долгим молчанием.

Дан пожал плечами.

– Моя прореха не так глубока. Я не носил дракона в себе и не встречал его в бою, как Грэм.

Она внезапно рассмеялась:

– Что я говорю! Когда бы и кому ты позволил увидеть себя по-настоящему.

Дан потёр ладонями глаза. Усталость накатывала волнами, разговор отвлекал, но теперь слова Розалин долетали словно сквозь толщу воды.

– Что же ты будешь делать со своей прорехой?

– Буду не давать ей шириться. Расти вглубь. Противоречия есть всегда. В нас, в мире. Не можешь устоять – ищи опору. То, что неизменно всегда, в любые времена, – он вздохнул. – Я возглавил орден Камня, хотя его прошлые дела были мне отвратительны. Но так завещал отец. Его завет был сильнее моего презрения. И… Я в самом деле думал, что могу всё исправить. Однако у ордена без Камня осталась только дурная слава. И страх, что до сих пор тянется шлейфом за людьми в серых плащах.

Розалин слушала внимательно. Губы ее были крепко сжаты, глаза блестели.

– Что ж… Пришло время принять ошибки, искать новый путь.

– Дан, – перебила она. – Есть ли что-то сильнее завета твоего отца… для тебя?

Он замер. Слова матери. «Замри. Затаись. Скрывайся. Твоё время еще не пришло. Даже, если оно не придёт, помни: ты не должен отказываться от себя в угоду чему-либо!»

Дан медленно поднялся, вышел из-за стола и опустился на пол перед банкеткой.

– Спасибо, Рози.

Девичья рука осторожно коснулась его волос.

Он чувствовал, что бремя забот давит чуть меньше, словно ему в руки вложили посох и шепнули: «Иди. Если ты будешь стоять, эта гора за спиной раздавит тебя. Иди, ищи путь. Ненужное, отжившее отпадёт по пути».

– Есть, да? – тихонько спросила она.

– Слова матери.

Рука соскользнула. Лицо леди Розалин свела мгновенная судорога, слёзы вскипели в уголках глаз, но не пролились. Своей матери она не знала.

Дан пару мгновений всматривался в её погасшее лицо, всё еще сжатое тисками горечи и гордости. Потом поднялся. Тростник шуршал, цеплялся за складки шерстяных бриджей. Её платье лежало невесомой волной поверх. Дан протянул руку, Розалин молча набросила капюшон, вложила свою ладонь в его и позволила увести себя в плотную темноту гардеробной за зелёный гобелен с волками и лисами, бегущими по кругу. А после – по ступеням вниз, чтобы там вспомнить, что утро давно наступило и кухня полна народу, и рассмеяться бесшумно, касаясь друг друга лбами. Розалин положила руку ему на плечо и вдруг приглушенно вскрикнула.

– Что это? – спросила она, облизывая палец.

– Иголка, – Дан осторожно ощупал широкий ворот своей рубашки и вытащил тонкую, изогнутую иглу. – Прорехи шить. Ну-ка постой.

Он крепко ухватил Розалин левой рукой за плечо, а правой скользнул ей под капюшон и закрепил иголку меж плотных петель кружевной отделки.

– Не забудь вытащить. Я вот забыл. – Ладонями он крепко обхватил её лицо – всего на мгновение. – Я рад тебе, Розалин.

Её губы дрогнули в улыбке.

– Мы так глупо рассорились. Я была очень зла и считала тебя трусом.

– А я тебя – бессердечной.

– Я такая и есть, – Розалин рассмеялась.

Дан усмехнулся в ответ, нашёл ее ладонь в складках плаща и поднес к губам.

– Рози.

– Мне пора. Отец не любит ждать, не опоздай на встречу, – и, выдернув ладонь, она почти бегом вернулась в спальню и выскользнула через дубовую дверь прежде, чем дан успел сказать еще хоть что-то. Дан стоял, пытаясь уловить отзвук ее шагов. Не вышло – другие звуки перекрыли его. Он медленно подошел к окну, стянул портьеру в сторону, щелкнул затвором и откинул ставень. Свет ударил ему в лицо так резко, что пришлось на мгновение зажмуриться. Разбитая на квадраты рама дробила его, пыльные стёкла приглушали, но утро, пришло даже на западную – теневую сторону дворца. Дан потянул ручку на себя. Створки приоткрылись, впуская влажный запах земли – под окном росли кусты сирени, акация и плющ. Где-то дальше – в саду – еще пел соловей. Или это зяблик?.. Он чуть подался вперед, ветерок шевельнул пряди волос у лица, мурашками пробрался под рубашку.

Девушка в темном плаще спешит через галерею в восточное крыло, а оттуда в Белую башню и в сад. Она кусает губы и сводит брови, пытаясь не расплакаться, капюшон надежно скрывает ее лицо. А она надежно скроет эти незваные слезы. Утрет их быстрым вороватым движением. Вскинет голову. Задышит ровнее. Тоже услышит соловья. Пара мгновений, пока утро свежо и незапятнано суетой, пока роса еще дрожит на краешке травинок. Им хватит пары мгновений, чтобы собраться. А после серое сукно ляжет ему на плечи, белый шелк обтянет её пальцы, взгляд станет холоден и твёрд. Его голос – тих и непреклонен, ее голос – звонок.

Лорд Хай едва ли прежде понимал, как похожи его дочь и вездесущий королевский брат. Но это утро подарило ему две встречи подряд. И узнавание кольнуло меж ребрами – там, где бьётся сердце. Только лорд Хоук отвык слушать подобные сигналы. Они – как и голос соловья, тянущийся из сада – ничего ему не говорили теперь. Соколиный лорд утратил свой родовой дар, он не в силах понять птичий язык. Но он еще может попытаться удержать свою власть. Хотя белый бастард близок к трону, как никогда. Но трон не пуст, отнюдь не пуст. Дикарка, прилетевшая на драконе, не зря взбаламутила озеро, город и дворец. Слухи ползут – из-под дверей лазарета, через порог кухни – король исцелен. Да и его бледная растрепанная дочь говорит о том же. Только думает она совершенно не об этом.

## Глава 21. Та-кто-знает

Когда ведьма проснулась, она увидела Колина, сидящего на полу и водившего пальцем по вышитому подолу её платья.

– Нравится?

– О! Да, – мальчик смущённо встрепенулся, собираясь вскочить на ноги.

– Сиди, не надо бежать. Я еще полежу, – она чувствовала за спиной тёплый бок мирно спящего короля и не хотела с ним расставаться.

– Я почистил его и высушил, – мальчик ласково провёл рукой по синим и белым цветам. – Моя мама вышивала такие же… И ещё она пела, а они расцветали. Но так она делала только при мне, я смотрел на нее из колыбели. Почти всё забылось уже, но живые цветы под её рукой я помню! Алые, золотые, лазурные!.. А потом мама перестала петь…

– Мои цветы не оживут, я не умею петь так, чтобы они цвели.

– Да? – юные глаза изумлённо распахнулись. – Но вы же ведьма!

Ния тихо, с оглядкой, рассмеялась.

– Ну, той, что шила платье, это, верно, было под силу, а моих умений хватило только прореху зашить…

Она аккуратно села, волосы тяжелой волной тянулись за ней, перебросила их на грудь, с тоской провела пальцами.

– Мне бы гребень…

– Я принесу! – Колин всё же сорвался с места, зардевшись. – И воду умыться – тёплую, горячую, какую пожелаете!

– Мне любую, – ответила лёгкой улыбкой. – Лишь бы чистая была.

Колин умчался, крикнув на ходу: «Заприте за мной!..» Ведьма встала, с наслаждением потянулась. Позволила ступням привыкнуть к холоду каменных плит. В комнате было темно, узкое в решетках окно едва поднималось над землёй. Котёл и треногу убрали в угол, стол с креслом вернулись к оконной нише, кровать замерла островом посредине. Пепел и угли от костра были заметены, но отмыть пол начисто не получилось, чёрные разводы неровными полукружьями вились по плитам. Ночь прошла, а следы оставила. Она наклонилась, коснулась пальцами угольных полос. «Не исчезайте. Храните ту ночь». Серый камень принял чёрные узоры, впитал их, вплетя в свои родные прожилки.

Ведьма обернулась, поправила сползшее одеяло на спящем короле. «Твой сон будет долог, пусть он убережет тебя от новой боли… – Коснулась тихонько губами прохладного лба. Задержала взгляд. По-прежнему острый профиль, но складки у рта стали мягче. – Спи, мой король. Как я рада, что пришла к тебе!»

Она прошла к двери. Тяжелый засов скрипнул в скобах, сдвигаясь. За дверью было тихо, скоро мальчик вернётся с водой и, может быть, догадается захватить что-нибудь поесть. Она задумчиво ходила по комнате, перебирая спутанные волосы – когда только успели так отрасти! Вчера ещё вдвое короче были…

«Ты и сама выросла, ведьма».

«Охотник!» – она вскинула голову, оборачиваясь к двери.

«Да, я здесь. Отопри».

Ния помедлила, вслушиваясь. О, как быстро побежала кровь по венам, как жарко! Шаги ее были тихи, рука легко легла на засов.

«Уходи».

Медленно отступала, пока спиной не коснулась спинки кровати. Наши пути разошлись, зачем же ты снова ищешь встречи со мной? Я тебя отпустила! Ты крепко вязал, ох, как крепко – и словами, и прикосновениями, но ниточка оборвалась... Она осторожно перевела дыхание и прижала ладони к щекам. Так и стояла, пока не услышала громкий стук и звонкий голос Колина.

– Миледи, откройте! Это я!

Облегченно выдохнула и побежала открывать. На левом плече Колин удерживал кувшин с водой, а в правой руке держал корзинку, доверху наполненную разной снедью.

– Я заходил на кухню, поэтому так долго.

– Это ничего! Давай сюда, – она проворно перехватила у него корзинку и почти втащила мальчика в комнату.

«Миледи, тяжело, я сам», – пытался он протестовать, но она, смеясь, выкладывала свёртки на стол и закружилась в танце, найдя наконец на дне гребень. Скоро умылась, а вот с волосами так быстро управиться не получилось, спутанные пряди постоянно вырывали гребень из рук, пока Колин, отчаянно робея, не предложил помощь. Ния забралась на табурет, поджав ноги, и жадно ела хлеб с сыром, кусая попутно яблоко. А Колин зачарованно водил расческой по рыже-золотым волосам, спускающимся почти до пола.

– Всё, миледи, – он отвёл руку и сделал шаг в сторону. – Только заплести я не сумею, это надо звать служанок сверху.

– Спасибо, Колин! Заплету я сама. Ты просто мастер на все руки! – она обернулась и посмотрела на притихшего мальчишку.

А он неожиданно рассмеялся:

– Так у магистра тоже волосы вон какие, я и наловчился.

Ния убрала волосы в косу и обернула ее вокруг головы, заколов гребнем. Потом надела платье.

– Миледи… – Колин собирал посуду в корзину и замер с горшочком масла в руках. – Вы уходите?

– Мне нужно поговорить с магистром.

Мальчик замялся, потупив глаза.

– Что такое?

– Он сейчас не сможет принять, наверно. С ним был этот… странник.

– Странник?.. Охотник? Что ж… С ним мне тоже, наверно, встречи мне не миновать.

– О! Вы его знаете?

– Да. Это он привёл меня сюда.

– Миледи… Его Величество. Король. Когда он проснётся?

Ведьма ласково улыбнулась, посмотрев на спящего:

– Не волнуйся, он проснётся в срок. Где мне магистра искать?

Колин нашёл ей провожатого, и высокий молчаливый спутник со скрытым капюшоном лицом быстро повёл ее по коридорам – то пустым, то людным, наполненным жадными взглядами и разговорами. Она шла, чуть улыбаясь, чёрная юбка стелилась, вторя скорому шагу, голова в венце из кос чуть клонилась к плечу. Некоторые дамы приседали в неловком реверансе, рыцари провожали лёгким кивком. Бледное лицо леди Хай одарило лишь колким холодным взглядом голубых глаз. Но мимо, мимо вёл ее провожатый, чуть касаясь рукой локтя. Подъём в Белую башню был долог, дыхание сбилось с непривычки.

– Уже скоро, – нарушил молчание орденосец. — Вот сюда, – и поманил ее к боковой дверце. – Магистр Дан ждёт вас наверху, на смотровой площадке.

По узкой железной лесенке, поднимающейся от пола прямо к люку в потолке, она карабкалась, одной рукой зажав юбку у пояса, а другой хватаясь за ступени.

Смотровая площадка шла полосой между зубцами башни и конусообразной крышей. Дан стоял у парапета и смотрел на озеро, блестевшее внизу. Простой серый плащ орденосца был наглухо застегнут, волосы собраны в тугой хвост, перевитый тонкой серебряной цепочкой. Она подошла и встала рядом, касаясь своей яркой золотоволосой головой его плеча.

Город расстилался пестрой картиной из домов, улочек, причалов, каналов с лодками и площадей. Чайки парили над водной гладью – далекими легкими росчерками.

Ограда была высока, но она могла выглянуть между зубцами, и, если опереться на стену руками, а на руки положить голову, то можно долго-долго смотреть вниз, скользить по улочкам, ловить солнце, отражённое в окнах, далекие звуки и голоса… Дан повернулся к ней, прислонясь плечом к стене.

– Ты выполнила то, зачем я звал тебя, ведьма. Что я могу дать тебе в ответ? Я владею немногим, распоряжаться могу чуть большим, – он улыбнулся, короткие пряди выбились и вились вокруг лица, щекоча и мешая.

– Мне ничего не нужно в ответ от тебя. Ты уже сполна расплатился, разделив со мной тот путь, что прошла игла. Без твоих рук и твоего умения – не знаю, закрылась ли прореха.

Он снял плотные белые перчатки и сжал ее поднятое к нему лицо, ведьма накрыла его руки своими. Дан наклонился и прижался лбом к ее лбу, ветер растрепал и ее волосы, и светло-рыжие пряди переплелись с белыми.

«Я благодарен тебе, ведьма, что не уступила мне – никому не уступила! – и оставила Грэму выбор. Я знаю, чего тебе это стоило – о, та иголка глубоко прошлась по нашим сердцам!..»

«Мы сделали то, что должны были. Теперь мне нужно вернуться на cевер, отдать ещё один долг. Дракон, Огненный ветер, ждёт меня».

«Хотел бы я, чтобы ты осталась и рассказала мне всё, что знаешь и чего не знаю я!»

«О, для этого не хватило бы дня и ночи! – ведьма тихонько рассмеялась и отстранилась, убирая ладони с его рук. – Я рассказала бы о том, почему черный дракон покинул морские просторы и прилетел в Лёгкий Дом, о том, как далеко во льдах спят его братья, и Северный ветер поёт им песни… Только об одном мне не хватит слов сказать, – лицо её застыло, каменея от тяжелых мыслей».

– Об Охотнике, – тихо проговорил магистр.

– Да.

Дан отпустил ее, позволив отойти и вновь искать взглядом чаек над озёрной гладью.

– Он внизу, в Белой башне, ждёт королевского суда.

– Суда? За что?

– За невыполненное поручение.

Ведьма стояла спиной к нему, он видел, как напряжены ее плечи и спина, не желая принимать даже самое ласковое прикосновение.

– Но он выполнил его. Я пришла. Поверь, – она всё же обернулась, – это он привёл меня сюда. Пусть и окольными путями.

Дан слегка кивнул, зорко вглядываясь в ее бледное, но спокойное лицо.

– Значит, он вправе получить свою награду.

Губы ведьмы искривила горькая усмешка, она быстро склонила голову, пытаясь скрыть её, но Дан шагнул к ней и взял за подбородок, не давая отвести взгляд:

– Знаешь, какую цену он просил за тебя?

Она тщетно пыталась вырваться из жестких пальцев, закрыть глаза, Дан бережно и крепко перехватил её голову за затылок другой рукой.

– Ну же, посмотри на меня... мне тоже есть, что поведать тебе, сестра. Послушай же!

И она сдалась, сморгнула подступившие слёзы и посмотрела прямо в его чёрные глаза, горящие и давней враждой, и желанием защитить, и какой-то смутной жаждой правды.

– Ему нужен был Камень, осколки, которые он пытался собрать воедино, чтобы вернуть драконьей крови прежнюю силу, чтобы все, в ком течёт она, могли полететь. Он – королевский бастард. Как и я. Но если мне никогда не было дела до крови отца, то его она жгла... И он ждёт, что ты возродишь в короле силу его предков. И в нём самом тоже.

– Нет!

Ведьма отшатнулась в таком ужасе, что он, вздрогнув, разжал руки, она отлетела к стене парапета и замерла, уперевшись в неё руками и пригнув голову к груди. Глухо зашептала:

– Так вот почему... да… он же сам говорил — не узнав дракона, как ты сможешь его разбудить? Для того и вёл — чтобы узнала, чтобы потом могла ему подсказать!..

– Прости, – Дан шагнул к ней, – я не думал, что тебе так больно будет узнать это. Прости. Я в нём всегда видел предателя, действующего только в своих интересах. Впрочем, он то же самое говорил обо мне.

– Вы разговаривали? – она всё же подняла лицо, стараясь стереть с него гримасу боли.

– Да, нам удалось поговорить. В основном, это были взаимные упрёки. Но я понял, что выслушать его стоило. И тебе тоже стоит. Пойдём, – он поднялся и протянул ей руку.

– Нет, – ведьма покачала головой, – я пойду одна.

***

Она долго сидела, забравшись на стену между зубцами. Солнце тепло ласкало кожу, проступало цветными пятнами через веки. Ветер приносил прохладу, шум города и совсем далёкие голоса птиц в вышине. Она сидела, свесив ноги, но руками крепко держалась, не давая высоте заманить себя. «Ветер, унеси мою обиду, развей боль в облаках, тогда я дойду до солёного побережья и до седых льдов дойду, и сквозь льды пойду об руку с твоим северным братом!» Но ветер равнодушно скользнул шёлковым хвостом.

«Ведьма, твои тревоги — лишь путы, что ты добровольно набросила на себя. Не мне их снимать».

«О, ты прав!.. Бывает, что свободу добываем мы сами... так же, как и теряем её».

Ведьма спустилась со стены, а потом по железной лесенке с крыши. Орденосец указал ей на высокие резные двери кабинета магистра. Как давно это было — я ждала за дверью того, о ком соколы весть принесли, а теперь ждёт он. Шепнуло ли ему сердце — вот она?

Я пришла. Прощаться пришла? Почему же так отчаянно хочется снова с тобой идти? Кто ты для меня? Проводник? Тот, кому верила? Или предатель, желающий использовать?.

Ведьма с усилием потянула тяжёлую дверь на себя.

Он сидел на полу в простенке между окнами, прямо напротив двери, но головы не поднял. Чистил меч и тихонько напевал:

Нет пути-дороги сироте,

Словно лист осенний

Прибило его ветром

ко земле...

«О, если б ты так спел мне раньше, я, может, и догадалась бы, как нужны тебе крылья!.. Но что жалеть о былом, не спел же...».

Охотник песню оборвал, но голову поднял лишь, когда она остановилась рядом. Медленно и внимательно осмотрел её всю, подмечая, что изменилось, а что осталось прежним. И вся боль и обида поднимались в ней под его взглядом. Злость резко обозначила черты, словно прочертила их резцом по коже.

– Как опасна и остра ты стала, моя ведьма, – он отложил меч и поднялся, становясь вровень с ней.

– Так ты сам заточил меня, как стрелу, Охотник, и вложил в чужие руки. Только зачем?

– Затем, чтобы ты поняла, что ты – не стрела, и стала свободна от любых рук. И от моих тоже.

Ведьма отступила на шаг, злость утихала, уступая место горечи.

– Быть свободной – значит разомкнуть объятия?.. Только так?

– Да! Только так, если хочешь расправить крылья, чтобы полететь – тебе и мне, и чёрному дракону, принёсшему тебя, и королю, которого ты исцелила!

– Да, он исцелён теперь. Но он сам найдет свои крылья. И свой путь.

– А ты? – Охотник напряженно всматривался в её угасшее лицо.

– Мне не нужны другие крылья, кроме тех, что уже есть у меня. Нет, я не стану драконом – потому что это не свобода, а плен для меня. Это ещё одни чужие руки, – добавила она глухо. – Ты был прав – мне надо было освободиться. И от твоих тоже. Чтобы понять, как они мне чужды! Прощай, Охотник. Я должна идти на cевер, к дракону, чтобы сдержать данное ему слово. Но тебе я больше ничего не должна. Прощай!

Но он шагнул, преграждая путь.

– Стой, ведьма! Я думал, ты услышишь меня и разделишь со мной ту свободу, о которой я мечтаю. Нет дорог для меня в этой стране. Не хочу я больше нести бремя связанных рук и умолкнувших песен!.. Но без тебя мне не расправить крылья!

Вот и последняя нить в узор... Крылья! Конечно. Ему нужны были крылья – не я! Как похожи они с Огненным ветром, как быстро и легко решили, что нужно им, а заодно и меня решили одарить тем же. Не спрашивая!..

Будут у тебя крылья, Охотник. Ведьма на секунду прикрыла глаза. Её качнуло тяжелой волной – будто сама земля вздохнула, сбрасывая ношу. Охотник сжал её плечи, удерживая, но она уперлась рукой ему в грудь, не давая приблизиться, проговорила тихо, опустив голову:

– Пойдём со мной на cевер. Если ты поможешь, победить драконов, то будут у тебя крылья. Твоя петля свяжет тех, кто не гнушался жечь собственных братьев, тех чья гордость и злоба изгнали остальных – они спят нынче во льдах. Драконы смогут еще раз попытаться жить – со своей безграничной свободой, но, уже помня, что объятия – это не всегда плен, – жесткая улыбка легла ей на губы. – Пойдём, Охотник. Сослужим нашу последнюю службу этой земле – я спою песню с Северным ветром, а ты свяжешь тех, кто несёт лишь гибель и зло на своих крыльях.

– Я – не враг тебе, Ния, – он чуть наклонился, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Она подняла голову, встречая взгляд.

– Наши дороги пройдены. Осталась последняя.

## Глава 22. Песня северного ветра

Последняя дорога их легла по морю. Легкий бриг из Закатного Дома шёл вдоль побережья на север за редким китовым усом и моржовой резной костью. Лично для сэра Джона. Особых путников с королевским указом приняли на борт недалеко от Мельничной Переправы. Острый взгляд капитана подметил бледность и сдержанность девушки с точеными чертами и золотыми волосами, её простое платье с изысканной отделкой, неторопливый говор северянки – не из дворцовой свиты, но и не из простых рыбачек северных посёлков. А вот спутник её был капитану знаком. Но знакомство то вспоминать не хотелось. Малый, от которого не уйдёшь, крепка хватка того, кому, похоже, нечего терять.

И вот эти двое мерят шагами палубу, сторонясь друг друга, но и не упуская из вида. Видимо, птичка избежала сети, но и пёрышки подрастеряла – всё бродит вдоль борта, волны считает.

Ния чувствовала цепкий взгляд капитана, досадовала, что укрыться не может – в тесной каюте её мутило. Охотник, видя это, рано утром подловил её на палубе и сменил её серый плащ из королевских покоев на свой, сотканный лёгкой рукой забытого мастера. Сначала хотела отказаться, но потом кивнула, принимая, капюшон накинула и отошла. Теперь ей стало тихо и спокойно, мысли накатывали, как волны за бортом, под чей рокот низала бусины слов и воспоминаний.

Магистр лично проводил их до укромной бухты, в которой пополняли запас воды. Провёл на борт, сжал пальцы на прощание, взглядом просил вернуться, но бросил лишь скупое: «Король будет ждать». Она улыбнулась: «Он будет спать… Проснётся, когда драконы улетят. Если захочет – полетит следом». Дан кивнул, но губы сжал сурово. Так и не принял сердцем этот полёт… Ведьма и сама не могла принять, поэтому и бежала, опережая его сон. По дороге в бухту она рассказала то, что узнала от Огненного ветра и о чём догадалась сама (умолчала только о предательстве Эдайны). Дан слушал молча, но она чувствовала, как рвётся из него несогласие.

– Разве дела драконов нас касаются?

– Когда один из них коснулся этой земли, закладывая будущее королевство и возводя Дома, призванные хранить его, то мы навсегда сплели нашу судьбу с драконьей. Это его сила хранила границы и с моря, и со стороны гор. Ни один дракон за сотни лет не пересёк их. Возможно, людские земли им были просто не интересны, но сейчас всё изменилось. Цепь Домов разрушена, Камень, связывающий их, погас, чары ослабли, как и драконья кровь королей. А драконы за горами полны огня и злобы. Кто знает, куда она приведёт их. А нам теперь нечем отвечать…

– А те драконы, которых ты хочешь разбудить, не захотят ли они занять наши земли?

– Нет. Им нужны лишь простор и воля. Эта земля им чужда. Но я позабочусь о том, чтобы чары снова оказались нерушимы, если хочешь. Может, получится и это...

Дан бросил короткий взгляд и замолчал, всматриваясь в пыльную ленту дороги. «Еще одна нить в твои кровоточащие пальцы, сестра… Да, я хочу, чтобы ни одна из этих жадных тварей не могла прилететь сюда! Чтобы навсегда разорвалась нить, связывающая нас! Но… не станет ли это еще одной горькой ошибкой? Не возненавидит ли меня за это Грэм? Какую дорогу выберет он – по ту или по эту сторону гор?..»

Так и ехали в молчании. Ния и сейчас видела его прямую высокую фигуру, с гордо поднятой головой – так, словно бремя вопросов не лежало на плечах. Белые волосы вились плащом за спиной, тёмные глаза смотрели вдаль, далеко за корабль. Наверно, туда, где во льдах спят драконы, летал его ищущий неспокойный взгляд.

Она тоже смотрела на север, представляя, как чёрные крылья режут холодный воздух, как бесшумной опасной птицей кажется он тюленям и морским котикам, и нигде не спастись от его жара и острых когтей…

***

Охотник стоял у другого борта и тоже смотрел на волны, сизые, с белой пеной, разбирающейся об обшивку. Вода темна и глубока, в толще её скользят чудовища, узкие и гибкие как угри, здесь, в прибрежных водах, их не встретить, но он заходил с искателями новых путей дальше, много дальше – потом ветра гнали их обратно, грозя сломать мачты и срывая паруса.

Знала ли она о том, что таит в себе океан? Видела ли морских змей в своих снах? Или только те нити, что вложены ей в руки, освещены знанием, а все другие сокрыты во мраке до срока?

Охотник мог часами сидеть на палубе, делая вид, что чистит оружие или чинит снасти, и исподволь следить за её невысокой фигуркой, закутанной в плащ с капюшоном. Какие вести приносил ей ветер? Что за перышки она бросала в его жадные руки? Кому посылала последние весточки?..

Бриг, подгоняемый ветром, быстро доставил их на место. Самый крупный посёлок на северном побережье. Здесь был лучший рынок пушнины, моржовой кости, китового уса, перламутра. Пристань могла принять несколько кораблей, но сейчас, в тёплый сезон, когда море было свободно от дрейфующих льдин и штормов, кораблей было больше обычного. Впрочем, для брига лорда Закатного Дома место нашлось – пара шхун ушла в соседние бухты.

Ведьма и Охотник сошли на берег одними из первых. Он быстро поймал её за руку и повёл мимо группы торговцев и мастеров с товаром. Ведьма шла, пряча лицо под капюшоном, он не спрашивал, почему, сам хотел поскорее уйти от толпы. Рыбацкий посёлок разросся, большинство домов были ниже – в долине, у маленького озера, питаемого речушкой. Здесь разместились склады, таверны, постоялый двор да старые хижин тех, кто не пожелал идти дальше в более защищенное от ветра место. Ния хорошо ориентировалась среди рядов одинаковых строений – поросшие мхом скаты крыш, тщательно выкрашенные наличники, вывески, скрипящие на ветру.

– Пойдём туда, – указала на самый маленький домик, приземистый, одним краем крыши касавшийся земляной насыпи – защиты от ветра. – Там можно поговорить и решить, как добираться дальше.

День был ненастный, ветер трепал плащи, гнал тучи и волны, казалось, весна и не начиналась здесь. Тёмный, пыльный домишко укрыл их от любопытных взглядов, но не от непогоды. Ветер свистел из всех щелей. Ведьма отыскала лампу и быстро зажгла огонёк. Он осветил небольшую комнату, в которой был лишь стол, пара лавок и печь, старая, но на удивление крепкая.

– Мы здесь иногда ночевали с мамой, когда бывали на рынке и не успевали вернуться засветло. Можно попробовать растопить печь, если мы задержимся.

– Смотря куда ты хочешь попасть. Далеко нам?

Она сидела на лавке, откинув голову в мягком ореоле капюшона.

– На пустой берег, где никого не удивит чёрный дракон, упавший с неба.

– Ты хорошо знаешь эти места? Есть есть такое?

– Да, – она старательно отводила взгляд, следя за огнём в тусклом стекле лампы. – Но нужна лодка, чтобы добраться. Только… Я не могу идти в порт, – она преодолела себя и посмотрела на Охотника.

– Ты от кого-то прячешься здесь? – Охотник присел рядом на лавку.

Она снова перевела взгляд на окно и кивнула.

– Хорошо. Оставайся здесь. Я найду лодку.

– Постой, – она радостно и облегчённо улыбнулась и, забывшись, взяла его за руку. – Сейчас непогода, лодку сложно будет найти. Возьми вот это, – протянула ему маленькое костяное колечко. – Если за плату никто не согласится, предложи его.

Охотник нанял рыбацкий баркас, и два скупых на слова моряка – отец и сын – вывели его в море. Ведьма сидела, закутавшись в плащ, на носу, среди бочек. Что-то шепнула и бросила пару таких же колечек в воду. Волны поутихли. Ветер нёс ровно туда, куда нужно. Охотник стоял у мачты, высматривая подходящее место на берегу, они миновали несколько бухточек в скалах, с узкими дощатыми причалами, занятыми лодками и шхунами тех, кому не нашлось места на пристани, после долго тянулись скалы с редкими соснами.

Ния встала на колени на одну из бочек, руками держалась за борт и тоже напряженно всматривалась в горизонт. Ветер сорвал с неё капюшон, и светлые пряди вились за спиной. Широкая пустынная бухта была довольно далеко от посёлка. Пустынное каменное плато спускалось полого к самому морю.

Им удалось высадиться на скалы, волны на мгновение утихли настолько, что по перекинутым доскам ведьма перебежала на каменные ступени, а следом и Охотник. Прощальным взмахом руки отпустила волны и ветер, баркас развернулся, торопясь вернуться до темноты.

«Ступени в скале, широкое плато, свободное от леса…».

– Что это за место?

Ведьма обернулась, улыбаясь:

– Пойдём и увидишь сам!

Она ловко перебиралась по камням, широкая юбка не сковывала движений, руки легко находили подходящие выемки и уступы. Они вышли на галечный пляж, который переходил в просторную каменную площадку, на ней сквозь трещины пробивались тонкие кустики, бежали упругие стебли северных вьюнков.

Ведьма шла по берегу, одергивая юбку, дыхание её чуть сбилось от спуска, лицо раскраснелось, волосы вились во влажном морском воздухе.

– Я видела это место во сне. Над ним кружил ало-золотой дракон… А на земле кто-то пел песню ему. А задолго до этого сна Морис хотел показать мне это плато, но мы не сумели причалить. Он назвал его плато дракона. Я думаю, первый король-дракон прилетал сюда к своей королеве-ведьме, когда они расстались, и она ушла на север.

– Расстались, но продолжали видеться? Это очень интересно, моя ведьма, – Охотник не сдержал лукавую улыбку.

Но Ния шла, не оборачиваясь.

– Она ушла, потому что жизнь во дворце была не по вкусу той-кто-знает, – Ния остановилась и повернулась. – А виделись даже после того, как простились, потому что… Любили друг друга.

Охотник шагнул к ней. Горечь ещё лежала на её лице в лёгких складках у губ, но взгляд был мягок.

– А еще я знаю, что оборотное платье было соткано в этих местах, Охотник. И мы сошьём его заново здесь же.

– Сошьем заново?

– Сделаем кольчугу. Тебе.

Он шагнул ещё ближе и порывисто сжал плечи:

– Нет! Оно должно быть твоим! Есть другой путь!..

– Нет, – ведьма тихонько покачала головой. – Я никогда не стану драконом, не полечу с вами… Но я хочу, чтобы полетел ты, – шепнула она, касаясь губами его щеки. – Когда освободишь драконов от их беды.

***

Сказала и отпрянула, вглядываясь в хмурое небо. А чёрные крылья уже резали тучи, кругами реял он над плато, спускаясь с высоты…

Ведьма беспокойно оглянулась.

«Дай мне одной встретить его».

Но Охотник сердито взмахнул головой в ответ и молча взял за руку, уводя к скалам, с которых спустились. «Нет. Пусть покажет себя. Ты его уже повстречала, теперь мой черед».

Оставил на каменных ступенях, сложив к ногам, заплечный мешок и меч. Скинул и новую кожаную куртку – с тиснением на рукавах и бортах. Рубашка из плотного белого полотна не сковывала движений. Платок алел поверх пепельных волос, янтарные глаза блестели азартом сквозь прищур.

Он вышел на плато, правую руку держал на аркане, левой прикрывал глаза, вглядываясь в серую пелену быстро бегущих облаков. Ведьма замерла на каменном уступе, обхватив колени руками. Она закрыла глаза, когда знакомый жар обрушился сверху, и, сверкая золотом на брюхе и крыльях, чёрный дракон приземлился в десяти шагах от Охотника. Ветер с моря стих, уступив обжигающим вихрям его крыльев. Охотник укрыл лицо в сгибе локтя, выжидая, когда спадёт жар, а потом медленно поднял голову. И прозрачный янтарь его глаз встретился с драконьим…

Ведьма проснулась и поняла, что она спала прямо на камнях, закутанная в плащ Охотника. Спиной она чувствовала могучее жаркое дыхание и едва уловимое движение чешуек в такт ему. Она повернулась на спину и увидела, что лежит у гладкого драконьего бока между подобранными задними лапами и свёрнутым крылом. Чешуйки были не больше её ладони, тонкие и гибкие, они прилегали так плотно друг другу, что почти сливались, подобно коже змеи. Чёрные, отражающие свет. Она не удержалась и провела рукой по удивительной – сияющей и плотной – шкуре. Дракон мгновенно изогнулся и взглянул на неё сверху.

«Такая же шкурка лежит у тебя в сумке, надевай её».

Усы его топорщились, словно в усмешке, дыхание приятно согревало в сыром мареве утра.

«Она не по моему плечу. Мы должны перешить её, Огненный ветер. Для Охотника. Чтобы он мог полететь, когда поможет вам…»

Под ладонью её разгорался гневный жар.

«Это не в моей власти!»

Он вскочил на лапы, встряхиваясь. Ведьма поспешно перекатилась на бок и тоже поднялась на ноги.

«Но кто лучше тебя сплетёт новый узор? Разве не ты говорил мне…»

«Чтобы сплести по его плечу, мне нужно имя, – глаза дракона холодно блеснули из-под век. – Узнай его имя, ведьма. И я помогу тебе сшить кольчугу».

«Его имя…»

Ведьма пошатнулась, когда дракон, оттолкнувшись, взмыл в небо, едва не задев её лезвиями когтей.

«Имя, ведьма, имя!… Имя того, кому ты хочешь подарить крылья!»

Ветер с моря пробрал ознобом, она запахнула плащ, натягивая капюшон. За ночь облака унеслись прочь, небо было ясным. Солнце поднималось, но свет его ещё только набирался сил, краски дня спали.

«Где же Охотник? Где он укрылся на ночь? Вряд ли Огненный ветер поделился с ним теплом, как со мной».

Она пошла по плато в сторону леса. Под ногами стелились лишайники, жёсткие кустарники выглядели нежнее, украшенные юной листвой. Она шагала, обхватив себя руками, стараясь ни о чем не думать, а только вслушиваться в ветер и в землю, отвечающую на шаги. Ходьба согрела её. Очень хотелось пить, и она поняла, что совершенно не имеет понятия, где её вещи, только фляжка с водой осталась на поясе. Ела она ещё прошлым утром перед высадкой на пристани, и сейчас голова немного кружилась на свежем звенящем воздухе северного побережья.

Густой подлесок встретил неласково. Шиповник, лещина, карликовые берёзки не пускали её, словно говорили: не сюда, сверни, ищи, спроси… Она ухватилась за шершавый ствол сосны, светлые чешуйки покалывали ладонь, живительный запах дразнил воспоминаниями. Запрокинула голову и увидела далёкое светлое небо в изгибах веток: «Куда мне идти? Где искать его?». – «Ко мне», – шепнула соседняя сосна. «Ко мне», – звали они, и она шагала, вытягивая юбку и полы плаща из цепких веток орешника, пока не вышла на едва заметную тропку, сохранённую давней властью тех, кто хозяйничал в этих местах сотни лет назад. Тропинка вывела её к хижине, заросшей мхом, почти утонувшей в пышных папоротниках. Там, в хижине, в ее вязкой лесной темноте она и нашла Охотника. Он сидел перед горевшим очагом и что-то помешивал в котелке, выстукивая незатейливую мелодию ложкой.

– Как ты нашёл это место?!

Он хмыкнул, поднимая голову, и облизнул ложку.

– Ты же сам сказала, что король-дракон и его ведьма встречались в этих местах. На плато уж больно неприютно. Даже под боком у дракона, – бросил быстрый лукавый взгляд. – Похлёбка готова. Будешь?

– Конечно!

Они сидели на ветхом мягком от мха крыльце и ели из одного котелка похлёбку – сушеные овощи, вяленое мясо, горсть крупы.

Лес полнился голосами птиц и шорохом капель, падающих с листьев в нижнем ярусе. Солнце тронуло верхушки сосен, они качали игольчатыми шапками, они звали домой. Домой! Ведьма украдкой взглянула на Охотника. Он набрал тонких травинок, и его руки легко плели узор. А сам он был далеко. Под прикрытыми веками скользили воспоминания и сны. Она смотрела на выплетенную травяную косичку и чувствовала, как озноб мурашками подбирается к сердцу. В руках странника оживал драконий узор… Прирождённый мастер плести, рождённый в человеческом теле, обреченный лишь в броске петли сбывать свой гибельный дар. Охотник. Нет у него иного имени. Смуглая кожа, будто стёртые временем, примелькавшиеся черты, вечный прищур ищущих глаз, крепкие руки – гибкие сильные пальцы – чья хватка лишает воли. Охотник.

Рассыпавшиеся травинки упали на ступени. Он открыл глаза, и Ния отшатнулась, увидев в них на мгновение ясный и радостный взгляд беловолосого мальчика, идущего в высокой траве по утру за отцом…

Он заметил в её глазах страх, отчаянный страх ошибки – до дрожи, сбивающей сердца стук.

– Что не так, моя ведьма? – спросил тихо, боясь напугать ещё больше.

Но она лишь качнула головой, поднимаясь.

– Пустяки, – он почувствовал, как где-то внутри у неё словно маленькая дверца захлопнулась, обрывая тонкие нити прежнего доверия. – Огненный ветер ждёт нас. Пришло время сшить тебе твоё оборотное платье. Идем.

***

Он забрал вещи из ветхой избушки, и они вернулись на плато. Ведьма сняла плащ и, бережно свернув его, убрала в мешок. Достала платье, сверкающее серебристо-черными нитями, и разложила его на камнях.

Они оба чувствовали, что дракон спускается к ним, но не поднимали головы. Он приземлился совсем рядом, обдав горячим сухим воздухом. Платье сбилось в складки от воздушной волны, Ния опустилась на колени, заново расправляя его. Дракон положил голову на землю, наблюдая за ней, но дышал теперь тихо, чтобы не сдуть ненароком тяжелую ткань.

«Это же твоя мерка, ведьма, не его!»

Её ладони замерли, придавив прохладные звенья.

«Нет! Добавим пару нитей, и будет его! – она подняла голову, встречаясь с ним взглядом. – Только … из чего мне сделать их?»

«Из его крови. И моего дыхания. Пары капель с ладони будет достаточно».

Ведьма кивнула и медленно поднялась с колен.

Охотник шагнул к ней. В руке он держал нож. Лицо его напоминало гладкую глиняную маску. Только глаза жили, пленяя янтарным блеском. Струйка крови побежала по ладони, но не успела сорваться вниз – дракон дохнул мягко и тонко, чтобы не спалить их, и живая ртутная нить потянулась от руки к его узкой треугольной голове. Ведьма рванулась вперед, перехватывая её, но закричала от жгучей боли, сковавшей руки, едва коснулась.

«Имя! Ты забыла про имя!» – злобный рык оглушил их.

Охотник подхватил её и прижал к себе, свою левую руку сжал в кулак, но ведьма не выпустила нить, лишь притянула руки к груди, подавляя крик.

«Трус! – Охотник яростно шагнул к дракону, увлекая ведьму с собой. – Пожалел своей крови! Ты же мог сам создать нить, как это сделал король сотни лет назад!»

Дракон мгновенно изогнул шею, вознося голову над ними, и их накрыла волна раскаленного воздуха, огненное кольцо окружило их, оставляя мир за гранью. Но наперерез этому жару ведьма бросила имя: «Охотник!» «Дэн!» – крикнул он одновременно с ней. Дэн-бродяжка и Дэн-сирота, Дэн – сын печника и лесника сын, Дэн – проводник слепого старика… Сотни мальчишек королевства откликались на это имя: «Эй, Дэн!» А Охотник был один.

Дэн Охотник отступил, когда ртутная нить вырвалась из её рук и принялась плясать по смятому платью, перекраивая, отрезая и расширяя. Он посадил обессилившую ведьму на землю, а сам встал позади.

Серебристо-черная кольчуга с капюшоном лежала перед ними.

Дракон отвернулся, чиркнув хвостом по камням, и замер, подобрав крылья и лапы, вслушиваясь. Ветер вернулся на плато. Северный властелин.

***

Ведьма тоже услышала его, запрокинула голову, встречая – взглядом, натянутой кожей на шее, приоткрытыми губами. И поднялась к нему, оставив усталость, как плащ на земле. Воздушные потоки несли острый колкий холод севера. Отдельные снежинки упали на плато.

– Остановись! – Охотник сгрёб кольчугу в горсть и спешно затолкал в мешок за спиной. – Неужели ты хочешь спеть сейчас?

Ведьма обернулась, отводя взметнувшиеся пряди от лица.

– Время пришло, Охотник. Все нити собраны.

– Хватит ли тебе сил?

Они стояли, овеваемые воздушными потоками со всех сторон. Шумело и пенилось море серой полоской за её спиной. Дракон подобрался, готовясь к прыжку и полёту, его янтарные глаза разгорались золотом, искры бежали по брюху и крыльям, сливаясь изнутри в один могучий огненный поток.

– Да, время пришло, ведьма! Время песни и время полёта!

И он взвился в воздух, поднимая ответный вихрь, взлетая все выше и выше, зовя за собой…

Ведьма посмотрела в последний раз на Охотника и побежала к морю, к самой кромке, где волны веками точили камень.

Охотник поправил мешок и меч за спиной, крепче приладил аркан и отыскал взглядом дракона, что завершал круг и несся к земле. Мощные лапы подхватили его, извернувшись, он сумел дотянуться до шипа на суставе и в два прыжка забрался на спину. Дракон реял тихо, позволяя сделать это и не сорваться.

Фигурка ведьмы мелькнула внизу. Закрыв глаза от сияющих полуденным солнцем волн, она подняла руки, мокрые от брызг, и ветер подхватил тонкую бессловесно льющуюся песню, наполняя ее своей силой и мощью.

Дракон кружил и кружил, внимая, Охотник прильнул к его шее и тоже не мог оторвать взгляд. Он видел, как нити тянутся сквозь её сердце и, обагрённые кровью, сплетаются в песню-ленту.

Четыре нити – четыре судьбы. Черного дракона, юного короля, гордого и прямого королевского брата, отчаявшегося умельца-ловца. И пятая – её собственная.

Никто не в силах остановить эту песню, слишком плотно сплелись нити, уносимые ветром. И полнится песня силой того, кто хочет уйти от судьбы, и волей того, кто следует ей вопреки всему, и яростью того, кто хочет изменить её и себя, преодолевая вековые скрепы и собственную слепоту, вплетается в неё и тихое зыбкое знание спящего, готовящегося расправить крылья, и печаль той, что уже знает цену любому полёту.

Северный ветер подхватывает песню и несет ее далеко, в ледники, где от его властного голоса трещинами идут прозрачные панцири. И светлой, едва видимой полоской скользит внутрь них песня, и разгорается пламя. Жаркое дыхание вырывается белым паром и плавит лёд. Изумрудные, лазурные, графитные, жемчужно-серые, цвета морской волны и прибрежного песка – могучие крылья расправляются, вторя гулко ликующему северному властелину, и гибкие, худые после спячки тела взвиваются в воздух. Они наполняют его жаром и криком – ликующим криком свободы!

Они голодны, но не в силах обратить свой огонь и свои клыки против друг друга – всё ещё звучит в них чей-то тихий плач о напрасно попранном родстве, и этот голос сковывает пуще стальных цепей, да и ветер манит, зовёт их дальше – в полёт! К родным берегам, где лазурные волны так нежат шкуру, где касатки, киты и дельфины станут желанной добычей. Вперёд, вперёд! Скорей окунуться в воздушный флот облаков, разбить его, винтом вспарывая небо, рухнуть вниз в ледяные воды и обратно ввысь! Поживиться на ходу зазевавшимся зверем в гладкой меховой шкуре, бьющим хвостом, как рыба на берегу, и лететь, лететь, лететь!..

Но не все коконы расколоты и сброшены, в некоторых под вязью трещин продолжают спать крылатые ящеры. Песня не в силах разбудить их. Объятия сна им слаще, чем зов, наполненный волей и силой, гневом и печалью, и тонким звенящим предвкушением полёта… Спят драконы вечным ледяным сном, Северный ветер снежным крылом укрывает заново их колыбели. Прощальным, гудящим от силы и пламени виражом провожают их братья и сёстры и летят прочь – на юг, за горы, в свои светлые, сияющие морские просторы…

***

…Охотник видел, улетая, как ведьма упала у самой кромки воды, словно с лентой, вырванной из сердца, ушли последние силы, которыми держалась на краю. Холодные солёные волны равнодушно лизнули раскрытую ладонь, смывая с неё серое смятое пёрышко… вторая волна замочила платье, погасила блеск золотых волос…

Так и шуршали они, убаюкивая, и пёрышко скользило по упругим их гребням, ведомое тихим словом, брошенным ветру и чёрным крыльям вслед.

## Глава 23. Последний полёт

Перо прилетело в поселок. Оно соскочило с гладких спин морских коней, влекомое ветром, увернулось от хищных птичьих клювов, миновало поросшие бурым и зеленым крыши домов, быструю ленту реки, что петлей огибала рассыпавшиеся между холмами дома, причальные мостки, мерно покачивающиеся на волнах лодки и баркасы. И упало к ногам женщины, снимающей подсохшее белье с веревки.

Полотнища хлопали на ветру, она сворачивала их сильными уверенными движениями. Перышко бы затерялось, но за ним принялся гоняться котёнок, и женщина, присмотревшись, вдруг всплеснула руками, ахнула и бросилась ловить его. Зажала между пальцев, опередив и кота, и игривый ветер. Скомканное, мокрое, хранящее шепот: «Плато дракона, мама». Не разжимая пальцы, она утерла лоб тыльной стороной руки. Отвела выбившиеся влажные волосы. Лицо ее стало сосредоточенным. Быстро сорвала оставшееся белье с веревки и бросила комком в корзину, подхватила ее и пошла в дом. Котенок сунулся следом, но дверь бесцеремонно захлопнулась у него перед носом. Впрочем, буквально через минуту, она отворилась вновь. Женщина вышла. Прямо поверх будничного платья она натянула жакет, сняла запятнанный фартук и перекинула его через перила крылечка, с которого сбежала в два шага. На ходу она обернула голову красным платком и побежала по тропинке, ведущей вниз – к причалам. Там же сушили сети рыбаки, а торговцы, не желающие сбывать товар в рядах, расположенных прямо на побережье, сгружали бочки, корзины, тюки под навесы.

Морис. Стучало ее сердце. Только бы он был там.

Волны лизали берег, платье, безвольно разомкнутую ладонь. С каждым откатом тянули ленту из волос… Мы подарим тебе сказку. Слушай, слушай нашу сказку… Помни, помни, что всё было, уже однажды было на этом берегу… Здесь пелись песни, лились слёзы, раскалывались в огне камни… Слушай, ведьма, а потом спи.

Глаза её, синие как море перед штормом, были полны печали, но не сожаления.

«Если ты пересечёшь границу, очерчивающую наше королевство, границу, которую я проложила, то обратно человеком не сможешь стать. И вернуться тоже не сможешь. Ни один дракон не пересечёт ее. Это будет твой последний полёт».

Он обернулся на ходу, резко сверкнул доспех на плечах и груди, но тяжёлый багряный плащ облепил фигуру, гася блеск. Ветер растрепал его волосы.

«Я хозяин своего тела!»

«Больше нет. Я забрала Камень. Теперь он хранит королевство и наших детей. Да, у меня есть дочь. Она останется здесь, на севере».

Она увидела, как потемнели его глаза в ответ. Она знала, что в этот миг потеряла своего короля. Больше он не возьмёт её за плечи, не заглянет в запрокинутое смеющееся лицо, не сожмёт её пальцы так, что кольца больно впечатаются в кожу, не коснётся дыханием нежно и жарко, нет… Теперь его дыхание гибель несёт. Он – дракон. И только дракон для неё отныне.

Даже самые крепкие узы рвутся под лезвием обмана. Она знала это. Она видела, как багряные крылья с угольно-чёрными прожилками расправились широко-широко, как напряглась глотка, и огненные росчерки пробежали по брюху. Он выжег всё побережье. Но скалы стерпели огонь. Скалы и она – все, кто видел его полёт над этой землёй. Последний полёт… Изгоя среди драконов. Короля среди людей. Куда приведет он его? Где закончит он свой путь – сражаясь с бывшими братьями или обретя новый приют?

Драконы родились одновременно с этим миром. Живут столь же долго. Лишь костенеет их шкура и жестче становятся крылья, а так время не властно над ними. Мы же дряхлеем словно листья в осеннюю пору. Съеживаемся и истлеваем.

Но ты не увидишь, как я умру, утратив всё, кроме взгляда.

А я не увижу, чем завершится твой полёт.

Я больше не увижу тебя.

Нашего сына вырастит его дед – мой отец. Он будет королём. И драконом. Но сперва – королём. Я не зря качала колыбель и пела ему о земных путях. Он заложит замок на берегу Зеркального озера. Заложит остальные Дома. Чтобы у королевства была ограда.

А наша дочь станет ведьмой, той-кто-знает. Как я.

Цепь не прервется. Я не напрасно обманула тебя, мой король. Мой дракон. Моя судьба.

Пусть пеплом вьется вслед тебе моя коса – в знак скорби я отдаю ее огню. Как каждый шаг свой отдала воде, когда шла к тебе. Помнишь? Через боль по кипящей воде я шла к тебе. И цвели глицинии за моей спиной. Наше южное побережье так красиво весной!.. Здесь же море люто… Но и по нему бы я прошла, если бы ты ждал меня.

…Волны лизали берег. Спи, ведьма, спи… Слушай, что знаем лишь мы… Что впускаем в твои сны тревожными чёрными, красными нитями, пятнами пепла, дорожками слёз...

Ведьма долго просидела на черных камнях. Руки ее бесцельно перебирали звенья тяжелого пояса – памятка из прошлой, королевской жизни. Она слышала, как кто-то идет через плато к ней – тихие, шелестящие шаги. Пепел покрывал камни, словно серые листья облетели, тысячи рассыпающихся серых листков… Лишь один человек мог добраться сюда так скоро.

«Ты посягнула на его свободу, дочь моя. Драконы такое не прощают».

«Знаю, отец, знаю… Что – соколы весть принесли?»

«Что ты! Над этим плато только ветра летают. Мне не нужны были чужие глаза, чтобы увидеть, что моё дитя замышляет».

«Но ты не остановил».

«Не остановил. Королевству нужен король. А дракону нужна высота».

Тишайший вздох, и ветер взвыл над плато с удвоенной силой. Волны плескались всё чаще, пеной умыли лицо и руки, унесли прочь ленту, по капле выпили тепло из пальцев, их древняя стылость подбиралась все ближе к сердцу.

Чайки бранились. Ведьма спала.

## Глава 24. Бегущий за ветром

В его снах часто пел ветер – холодный, могучий, чей голос звучит в скалах на побережье и во льдах. Но в этот раз ветер нёс чужую песню. Тонкую, искусно сплетённую. И от его сердца тянулась в ней нить. Он рванулся вслед за ней и проснулся в подземелье лазарета. На узкой койке-кровати под чёрным одеялом. Только плечо больше не гудело, не пульсировало болью.

Грэм сел, стянул мягкую ткань, на руках ни одного чёрного следа – ни чешуек, ни тонких полос, идущих от раны. Коснулся плеча. Только грубый свежий рубец остался. Но под ним не было прежней дыры, вытягивающей силы. Он прикрыл глаза, вспоминая осторожные прикосновения прохладных пальцев, потонувшие в лесном шуме и шорохе. Потом были только сны. Но и во снах была она. Ведьма, с волосами, летящими по ветру и сверкающими как солнечные лучи. А сейчас она там, на берегу, у самого моря, и стылые волны крадут ее тепло и жизнь.

Он вскочил, отбрасывая одеяло. «Где Колин? Где Дан? В проклятом подвале даже не узнать, день сейчас или ночь!»

В замке день был в разгаре. Магистр статуей возвышался в кресле за столом в своем кабинете. Он тоже чувствовал далёкую песню, сквозь монотонный ряд докладов и рапортов, аудиенций и быстрого шепота донесений коридорных мальчишек.

– Колин, – Дан прищёлкнул пальцами, подзывая мальчика, шустро переписывающего послание за маленьким столиком в углу. – Бегом в подвал. Ты нужен там. Быстро, но тихо.

Оруженосец юркой белкой прошмыгнул по коридорам. Робея и путаясь в ключах, открыл тяжёлую дверь. Король Грэхем с горящими от нетерпения глазами натягивал сапоги.

– Колин! Ты вовремя. Раздобудь мне плащ и меч. О нет, не мой – любой сгодится. И бегом в конюшню, седлай серого в яблоках, на котором магистр ездил. И ни слова никому!

– Ва-ваше величество, – мальчик вздрогнул, потом вытянулся в струну и кивнул. – Да! Будет исполнено.

«Беги, мальчик. А потом полечу я, и никто меня не остановит!»

Серый орденский плащ скрыл от глаз, серый магистерский конь, стуча копытами по брусчатке, вынес за ворота, и через тракт – в луга и пашни, где можно было сбросить капюшон, сбросить сбрую и седло и пуститься вскачь. Через поля, мимо телег и путников, быстрей, быстрей по влажной весенней земле, по зеленым лугам и цветам, а потом всё выше и выше, потому что ты позвал ветер, и он услышал, и у коня вырастают крылья – живые воздушные струи – и он несет тебя по облакам, радостно гарцуя от переполняющей его силы.

Грэм мчался на север, обгоняя ветер, перескакивая с потока на поток. Он видел скрытые в небе пути, он мчался над морем, пеной бьющим по скалам, солнце бежало к закату и гнало его тень впереди.

Рыбацкий посёлок мелькнул внизу, и конь, тряхнув белой, перевитой воздушными струями гривой, рванулся вниз, в леса. И дальше мчался по земле, находя дорогу между сосен, вдоль ручьёв, перемахивая через ложбины и овражки. Грэм прильнул к гладкой горячей шее и шептал, вцепившись в гриву: «Быстрей принеси меня к ней! Лети же, лети!»

Они вылетели на плато, прорвавшись сквозь густой подлесок. Конь торжествующе заржал, поднимаясь на дыбы, и рванулся к морю. Гулко стучали копыта, бока ходили ходуном, шкура лоснилась от пота. Король напрягся, придерживая коня, он всматривался вперёд и наконец разглядел фигуру у воды, на гальке. Море было тихим, волны ласково шептали. Девушка лежала на спине, отблески заката розовыми лучами скользили по бледной коже. Волосы темными мокрыми прядями облепили плечи и грудь.

Грэм спешился и побежал к ней. Опустился на колени, волны, набегая, шевелили тяжёлую юбку с поблёкшими цветами и листвой на подоле. Король коснулся холодной щеки, а потом порывисто сжал её лицо обеими руками, приподнимая: «Просыпайся! Не спи! Не спи! Я здесь, я пришёл! Я нашёл свои крылья, ведьма, и они принесли меня к тебе!»

Его руки звали, оттирали солёную воду со лба и с губ, убирали холодные пряди, тянущиеся поперёк груди, растирали застывшие ладони. «Не спи, ведьма. Не спи!»

Тёплое дыхание коснулось лба и щеки. Но море шептало так ласково, так прочно сковало тело холодным забытьём волн.

«Не спи, ведьма. Я не увижусь с тобой во снах больше. Никто не придёт в твои сны – лишь немые морские змеи будут скользить вокруг, унося на дно, где вечная тьма – ни воли, ни солнца, ни ветра… Но соль морская не заживит твои раны. И сон не исцелит их. Просыпайся, ведьма. Я жду тебя».

Теплые пальцы легли ей на веки, скользнули вдоль щёк, коснулись губ.

Она открыла глаза. Юное живое лицо короля склонилось над ней. Брови чуть сведены в тревоге, губы сжаты в привычную твёрдую линию. Тёмные глаза смотрели прямо, янтарные искорки больше не скользили в них.

«О, мой король... Я думала, твой сон будет дольше».

«Мой сон чуть не лишил меня всего. Я выспался на века вперёд! Теперь пришло время мне не спать, а летать!»

И, вторя его словам, серый конь взвился на дыбы, оглашая радостным ржанием каменное плато.

Маленькая рыбацкая шхуна причалила к ступеням в скале на закате. Женщина в красной юбке с повязанным вокруг головы платком и невысокий седой моряк спешно спускались по камням на плато.

Ния дождалась их. Она проводила взглядом серого коня и всадника с летящим за спиной плащом. Они долго мчались, разбивая волны вдоль побережья, а потом белая грива взметнулась, и конь вырвался за кромку моря и поднимался, забирая копытами, всё выше и выше – к облакам. Они скакали на восток, а потом повернули к югу, чтобы через древние леса вернуться в столицу. По тайному звёздному пути, которым летают ветра в ночи.

***

Магистр встретил ночь в кабинете. Сидел в кресле, отложив перо и свитки, сидел прямо, отведя пустую руку в сторону, недописанные строчки чернели на бумаге перед ним, потом голова устало склонилась, он уперся лбом в ладони и долго сидел так, ничего не слыша, кроме ударов своего сердца. День, наполненный сотней рутинных дел, замок, гудящий словно улей от трудов и слов, приказов, вопросов, рассказов. И подо всем этим гулом билась песня – её песня, далёкий слабый отзвук, прилетевший с берега северного моря. Она звучала и сейчас – прощальной нотой.

Колин вернулся, пряча растерянные глаза. Дан усмехнулся и ничего не спросил. Всадник несся через поля, обгоняя смерть. Он успел. Отогнал холодные злые волны, вытер слезы и соль с ее лица. И мчался назад, шепнув коню имя ветра. И ветер вплёл свои гибкие пальцы в белую гриву, и могучие прозрачные крылья волнистыми потоками выросли с боков.

Грэм, бегущий вслед за ветром. Ты услышал себя. И ветра открыли тебе свои пути.

Дан оторвал ладони от лица, искры плясали перед глазами. Свечи догорели, в кабинете было тихо и темно. Он поднялся, потянулся всем телом, отодвинул кресло и прошел к окну, выходящему во двор. Толкнул притворённые створки. Ночь прохладным сумраком хлынула в комнату. Тихонько жужжали мошки, лаяли собаки с псарни у ворот. Он с наслаждением вдыхал прохладный воздух и ждал, когда стук копыт нарушит полуночное спокойствие.

Серый в яблоках конь с белой летящей гривой бил копытом в ворота. Бежала вспугнутая стража, таращилась на молодого грозного короля в простых орденских одеждах, не было короны на его челе, но глаза сияли властным светом. Он смеялся, галопом ворвавшись на площадь. «Я – Грэм, бегущий вслед за ветром, я – Грэхем Второй, догнавший ветер и оседлавший его!» И юный западный ветер этих мест смеялся вместе с ним, играя флюгерами и сбрасывая черепицу с крыш на узкие улочки.

Леди Розалин утирала слёзы, прильнув к оконному стеклу. «Вот она – свобода, которой я жажду – быть собой, владеть собой, своим даром, не бояться идти, не бояться служить – себе, своему сердцу, тем, кого любишь и ценишь. О, где же мне найти этот путь! Куда бежать, как вырваться из тисков чужих жизней, напророченных мне!..»

Дан ждал брата в тихом сумраке своего кабинета. Полная луна выплыла из-за облаков и бледным светом пронизала комнату.

Он вбежал и крепко обнял, предупреждая любые вопросы. И Дан впервые так быстро шагнул навстречу, словно хотел опередить и обнять первым.

Две пары чёрных агатовых глаз с любопытством вглядывались друг в друга. Грэм сравнялся-таки с братом в росте. Болезнь добавила сухости в линии его тела, строгости и завершенности – юному лицу. Дан кивнул, улыбаясь, а потом преклонил колено, протягивая перстень-печать, что носил у пояса на цепочке. Грэм принял кольцо, поцеловал тёмный, вплавленный в металл камень и надел на палец.

– Снимаю бремя с тебя, мой бесценный брат, – тихо сказал он, отступая на шаг. – Ты свободен.

Поднявшись, Дан долго стоял, смотря прямо перед собой. Потом повёл плечами.

– Я, пожалуй, оставлю тебе Колина в наследство, в придачу ко всему этому богатству, – он махнул рукой в сторону стола, заваленного бумагами.

– Я согласен, – рассмеялся король. – И Колина, и своих орденосцев, и всю сеть твоих умных мальчишек. А дворцовые интриги прилагаются?

– Конечно, – Дан усмехнулся. – К тебе даже с большей силой, чем ко мне.

***

Днём король Грэхем проехал со свитой по улицам столицы, корона блестела на черных кудрях, солнце скользило бликами по воронёной стали доспехов. Народ ликовал, запрудив улицы. Наш король! Король вернулся! Улетел дракон! Король жив! Как он хорош! Как сияют ларимары и хрусталь на его челе! Да здравствует король!

Лорд Хай и сэр Джон Закатный сопровождали его по левую и по правую руку. Леди Розалин ехала в свите позади них. Её глаза тревожно выискивали в рядах орденосцев высокую прямую фигуру магистра, но нигде не блеснула серебряная цепочка в белых волосах. Тогда она придержала коня и, пропустив процессию, вернулась к замку.

Из северных ворот замка выехал всадник на сером в яблоках коне, орденский плащ с капюшоном скрывал его лицо. Он ехал легкой рысью, тяжелые сумки бугрились с обоих боков коня.

Стража северных ворот сказала ей, что да, мол, выехал с четверть часа назад. Она пустила коня вскачь, но, когда тракт повернул на запад, остановилась и долго смотрела, пока одинокий всадник не скрылся из глаз. Солнечный зайчик блеснул на прощание на тонкой цепочке в волосах.

Леди Розалин поднесла руку к губам и тихонько дунула. Крошечные снежинки сорвались с ладони и полетели ему вслед, стремительно, обгоняя ветер, ускользая от весеннего тепла лучей, догнали, коснулись колючим холодком и сбежали капельками по щеке. Дан вздрогнул, провожая пальцами прохладные капли. Обернулся поспешно, но тракт был пуст.

Розалин до самого вечера кружила по полям. Вернувшись, долго и гневно говорила с отцом. Утром король разрешил ей оставить двор и уехать в Закатный Дом.

«Там корабли, и море, и воля. И нет отца с его железной хваткой и меркой – не по мне! Не смей мне отказывать! – сверкнула ледяным взором. – Его же ты отпустил!»

«Отпущу и тебя. Но тебе не нужно моё слово, чтобы быть свободной. Ты сама сковала себя».

Она отвернулась, сжав губы.

«Он говорил то же самое… Что ж! Порой самой уже не сбросить цепи».

«Я знаю. Розалин! Думаешь, я могу разбить их?»

«Нет! Не ты, – легкая улыбка легла поверх сомкнутых губ. – Дорога подскажет ответ».

***

Долго пустовал Ведьмин Дом, но на исходе зимы вернулась ведьма в него. Потускнели золотые косы от соли и боли и срезаны были верной рукой – растут новые, вьются тоненько, звонко стелются по ветру…

Отцветали примулы на лесной ложбинке, когда далёкий стук копыт по мокрой гальке срок, королём назначенный, завершил. Миновал год.

Разноцветными флагами, пляшущими на ветру, встретил отстроенный Лёгкий Дом короля и сероглазую ведьму на белом как снег коне.

## Эпилог

Ветра приносили ему пёрышко – маленькое сизое или легкое голубое, пушистое белое или с плотным изумрудным отливом по чёрному шелку.

Ложится оно на скалу возле самых глаз или прямо на морду, и он, сердито фыркая, сжигает его раскалённым дыханием. И всякий раз прерывает он свой сон и срывается со скалы в полёте или оставляет жёлтые горячие пески побережья, стряхивая их одним мощным слитым движением серо-стальной шкуры. Иногда он просто парит, а иногда летит к далекому каменному плато. И проводит там ночь, слушая лишь волны и северный ветер.

Он никого не встречает там, но камни хранят легкую поступь и влажный след подола, отсыревшего у моря. И он слушает эту тонкую вязь движений, прикрыв тяжелые веки и погасив свой янтарный взгляд…

август 2017 – март 2019 – март 2022 г.